Росомаха. Том 5 - Андрей Третьяков
— Он стал старше, — сказала она тихо.
— Он жив, — ответил я. — И он силён.
— Знаю, — она вздохнула и отвернулась к окну.
Вероника и Лиля дремали на заднем сиденье, утомлённые впечатлениями. Алиска, свернувшись у меня на коленях, посапывала, и её тёплый, пушистый бок согревал лучше любой грелки.
Василий, сидевший рядом с водителем, тихо заговорил:
— Ваше благородие, а старый барон-то прав. Война грядёт. Не сегодня, так завтра.
— Знаю, Василий, — я посмотрел на дорогу, которая уходила вдаль, к лесу, к нашему дому. — Но сегодня — не об этом.
— А о чём?
— О том, что мы есть. Что мы вместе. Что у нас есть дом, который мы построили.
Василий помолчал, потом кивнул.
— Верно, ваше благородие. Верно.
Машина катила по тракту, оставляя позади усадьбу Смородинских, их парк, их гостиную, полную голосов и сплетен. Впереди, в сгущающихся сумерках, уже угадывались огни Россомахино — наши огни.
Я закрыл глаза. Когти под кожей замерли, спокойные, ждущие. Алиска вздохнула во сне и прижалась ближе.
Глава 10
Утро после возвращения от Смородинцевых выдалось холодным, по-настоящему осенним, когда солнце ещё не поднялось, а иней на траве уже серебрится. Я проснулся оттого, что в спальню дуло из неплотно закрытого окна — Василий наверняка специально приоткрыл его вечером, чтобы я не задохнулся в тепле, старый ворчун. Алисы рядом не было, она уехала в форт затемно, даже не разбудив меня. На подушке осталась только записка, наспех набросанная карандашом: «К вечеру буду. Не скучай, герой».
Я усмехнулся, сунул бумажку в карман штанов и поднялся.
Василий встретил меня в прихожей с неизменным ворчанием — что барон простудится, что осень на дворе, а я в одной рубашке хожу, что матушка ваша, упокой Росс её душу, всегда говорила, что барину нужно тепло. Он накрывал завтрак, гремел посудой, бубнил под нос, и в этой привычной суете было что-то успокаивающее, будто ничего не изменилось и не могло измениться.
За столом уже сидели Арина и Лиля. Арина развернула газету на всю ширину, что-то комментировала, тыча пальцем в новостную ленту. Лиля слушала вполуха, помешивая чай, и иногда кивала, хотя было видно, что её мысли где-то далеко.
— Первый заказ, — сказала Арина, откладывая газету. — Охотники просят куртки. Тёплые, с карманами, чтобы не сковывали движения. И чтобы защита была — они там по камням лазают, вечно всё рвут. К зиме надо успеть, а времени в обрез.
— Успеешь, — я взял блин, свернул трубочкой, макнул в мёд. — Ты же у нас быстрая.
— А ты бы помог, — она посмотрела на меня с укором, но в глазах уже плясали смешинки. — А то мы тут сами, сами… Куртки кроим, шьём, примеряем, а барон только и знает, что по изнанкам шастать.
— Я в этом ничего не понимаю, — честно признался я.
— А ты не понимай, — Арина отмахнулась. — Ты просто стой рядом и делай вид, что разбираешься. Это помогает работницам. Они, когда барона видят, стараются вдвое больше.
Лиля фыркнула, прикрыв рот ладошкой. Арина удовлетворённо кивнула, будто только что решила важный государственный вопрос.
Я доел, отодвинул тарелку и посмотрел на пустое место Вероники. Она уже ушла в школу — Василий сказал, что она уходит затемно, проверяет тетради, готовится к урокам, раскладывает наглядные пособия. Дети её любят, хвалят, родители тоже довольны.
— Схожу, посмотрю, как у неё дела, — я поднялся.
— Передай ей, — Арина запнулась, подбирая слова, и я заметил, как она покраснела, — что мы гордимся. Что у нас теперь своя школа, своя учительница. И что если ей что-то нужно — пусть скажет. Не стесняется.
— Передам, — я кивнул и вышел.
На улице было свежо, по-осеннему прозрачно. Солнце только поднималось из-за леса, и его косые лучи золотили крыши домов, заборы, голые ветви деревьев, которые давно сбросили листву. Деревня просыпалась — где-то стучали топоры, лаяли собаки, дети уже играли в догонялки у новых домов, а женщины несли корзины с бельём к колодцу, переговариваясь на ходу.
Иван встретил меня у администрации. Он был в рабочей куртке, с блокнотом в руках, и выглядел озабоченным — брови сдвинуты, губы сжаты, на лбу залегла глубокая морщина.
— Ваше благородие, — он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть тревогу. — Две семьи приехали. Гончары, хорошие мастера, с инструментом, с заказами. Но жить им негде. Общинный дом забит под завязку, в новых кварталах ещё не всё достроено. Я уж и не знаю, куда их селить.
— Стройте, — я кивнул. — Глеб и Тихон справятся?
— Справятся, — Иван замялся, переступил с ноги на ногу. — Но они и так с утра до ночи… Устают, ваше благородие. Хорошо хоть маги, без них бы мы вообще встали.
— Наймите помощников, — я посмотрел на него. — Деньги есть. Скажи Тонтонычу, пусть выделит.
Иван кивнул, записал что-то в блокнот и ушёл, на ходу отдавая распоряжения двум молодым парням, которые ждали его у крыльца.
Школа разместилась в бывшем складском помещении на южной улице — Василий нашёл его, когда начал искать, где бы организовать обучение для детей переселенцев. Снаружи здание выглядело неказисто, старое, с облупившейся краской на дверях, но внутри было светло и тепло. Василий постарался — поставил новые печи, застеклил окна, даже парты сделал по мерке, чтобы дети не горбились. Пахло деревом, мелом и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в местах, где учатся дети, где они смеются, спорят, пишут на доске мелом, выводя первые буквы.
На перемене малышня носилась по коридору, и их гомон разносился далеко. Увидев меня, они притихли на секунду, потом кто-то крикнул «барон!», и они снова бросились врассыпную, только пятки засверкали. Я улыбнулся.
Вероника сидела за учительским столом, проверяя тетради. Она была в простом тёмном платье, волосы собраны в узел, и в этом образе было что-то трогательное, почти беззащитное — будто она сама ещё не до конца поверила, что всё это по-настоящему, что она здесь, что никто не прогонит.
— Здравствуйте, — я присел на первую парту. — Как дети?
— Хорошо, — она подняла голову и чуть улыбнулась.
