Когда солнце взойдет на западе - Анна Кей

легко, словно ими пользовались постоянно. Комната оказалась пустой и маленькой, больше похожей на коридор, он уходил вправо и упирался в еще одни сёдзи, сквозь которые пробивался теплый приглушенный свет.

Вперед вышел Цубаса. Заслонив собой Аямэ, он направился к двери, держа в руках танто, но, в отличие от Аямэ, не стал медлить и сразу отворил сёдзи.

Она ожидала чего угодно, но не того, что увидела. Перед пустым столиком, прикрыв глаза, сидел в сэйдза бог в том облике, который носил до своего падения, и источал тот самый свет, что их привлек. Собранные волосы, аккуратное, пусть и простое кимоно, руки крепко сжимали на коленях тати[90] – буквально все в его облике говорило о достоинстве и сдержанности. И это никак не сочеталось с хаотично носящимся комком грязи снаружи.

– Таданори-сама. – Цубаса поклонился, и Аямэ поспешила поприветствовать бога.

Медленно, словно пробуждаясь от долгого сна, Таданори раскрыл глаза – темно-серые, почти черные, и невыразимо грустные.

– Я ждал вас. – Таданори вернул поклон, неглубокий, но полный уважения и благодарности. – Присядьте. Много времени я не займу.

С некоторой осторожностью они вошли в комнату и сели точно напротив ками. Цубаса был расслаблен или старался казаться таковым, но Аямэ осталась напряженной, как натянутая тетива. Рукоять танто привычно ощущалась под ладонью, и пусть так она показывала неуважение к собеседнику, но не могла иначе. Таданори, проследивший за рукой Аямэ, промолчал, но казалось, что он остался доволен ее осмотрительностью.

– Я бы хотел попросить у вас прощения. – Таданори вновь поклонился, но в этот раз глубоко, едва ли не сгибаясь пополам. – Мой выбор, продиктованный жадностью и завистью, привел к тому, что деревня, верившая в меня, вот-вот погибнет. Потому я молю о последнем даре, который вы можете мне дать.

– И чего вы хотите, Таданори-сама? – спросил Цубаса, нахмурившись. Аямэ его понимала – просьба бога могла оказаться как простой, так и слишком уж обременяющей. Или и вовсе привести к печальным последствиям.

Таданори поднял тати с направленным на себя лезвием двумя руками и протянул Аямэ. Она взяла клинок скорее по привычке, чем потому, что действительно хотела принимать его.

– Я прошу вас убить меня, оммёдзи-сама и Карасу-тэнгу-сама.

Аямэ едва не выронила тати, потрясенная, растерянная и ожидавшая чего угодно, но не подобного.

Таданори, игнорируя их замешательство, продолжил:

– Для моей просьбы есть две причины. Первая – расплата за совершенные прегрешения против Небес и людей. Вторая нуждается в небольшой предыстории. Около месяца назад я встретил нескольких они. Троих, если быть точнее. Ко мне они не могли пройти, как и я не мог выйти к ним, так что ничего, кроме их ки, я не ощущал, но могу сказать точно – они опытные и сильные. По их словам, ёкаи вот-вот смогут избавиться от оммёдзи, ведь заключили с одним из них договор. Условия просты: оммёдзи скармливает своих собратьев ёкаям, а те выполняют некоторые его приказы. Кто предатель, не сказали, но обмолвились, что с помощью этого человека я смогу выбраться из своей темницы. На размышления мне дали месяц, потому не исключено, что вы встретитесь с ними, если задержитесь здесь ненадолго. Так что вторая причина умереть – не поддаться соблазну еще раз.

– Вы можете поклясться, что это ваша просьба, а не какой-то план? – напряженным голосом поинтересовался Цубаса, крепко сжимая хакама на коленях.

– Чтобы вернуть себе здравый смысл, я пожертвовал собственной святыней – забрал из нее молитвы людей и поместил в нее скверну, что таилась в теле. На это ушло все предоставленное мне они время.

– Вы могли бы очиститься полностью… – нахмурившись, пробормотала Аямэ, но Таданори покачал головой:

– На это нужно время и искренние раскаяния. Но я слаб и не верю, что смогу сдержаться, если меня вновь поманят обещанием власти и могущества.

– Разве разделением своей сути вы уже не доказали, что достаточно сильны? – тут же спросил Цубаса.

– Но насколько хватит этой силы? Еще на пару месяцев? Десяток лет? Сотню? Я знаю свои пределы, знаю себя – от подобной слабости нет лечения. Потому и прошу убить меня, пока я в своем уме.

Цубаса хотел спорить – он подался вперед, готовый убеждать Таданори в ошибочности выбранного пути, но Аямэ его удержала. Ее ладонь мягко опустилась на крепко сжатый кулак, из которого текла кровь, – когтистые пальцы так крепко впились в мягкую кожу, что повредили ее. Касание, едва ощутимое, но уверенное, заставило его сесть на место и покорно склонить голову, принимая последнюю просьбу бога.

Таданори поклонился в третий раз. Лоб коснулся пола, спина долгое время так и оставалась согнутой. Земной поклон – раскаяние за совершенные грехи и мольба о прощении.

Аямэ ответила первой. На мгновение она крепче сжала тати, а после отложила его в сторону и вернула поклон, коснувшись лбом пола. Рвано выдохнув, Аямэ поднялась с колен, обошла столик, встала за спиной бога и взглянула на Цубасу. Он молчал и не двигался, даже его глаза ничего не выражали, наполненные странной пустотой. Но в итоге он тоже низко поклонился, поднялся из сэйдза и встал рядом с Аямэ, нерешительно положив руку ей на плечо.

Сила, что направилась в тело, смешивалась с ее собственной, менялась, пока не слилась во что-то новое и не устремилась в тати.

– Пусть боги подарят вам покой, – прошептал Цубаса.

Аямэ не позволила себе колебаться. Тяжелый меч взмыл в воздух и обрушился на бога стремительно, одним ударом снося голову. Брызнула кровь, окрасив прежде светлую комнату искрящимся золотым багрянцем. Божественное сияние медленно угасало, тени в углах подбирались все ближе, а шум, что все это время разносился снаружи, вдруг стих. Оскверненная суть Таданори тоже умерла.

Тати треснул в руке Аямэ неожиданно – осталась лишь рукоять да не более чем сун стали. Меч погиб вслед за своим хозяином.

Слов не находилось. Она привыкла к борьбе, к сражениям, к отвоевыванию своей жизни каждый миг существования, но не к тому, что противник сдается и уходит одновременно так возвышенно и так бесславно.

Олений рев не дал поразмышлять над произошедшим. Сикигами злились, рвались в бой, готовые атаковать приближающегося врага.

– Они, о которых говорил Таданори-сама.

Рука Цубасы соскользнула с плеча Аямэ и легла на его собственный танто. В последних отблесках света, в котором рассеивалось тело ками, золотой глаз Цубасы сверкнул обжигающим холодом.

«Он зол», – только и успела подумать Аямэ, как Цубаса обхватил ее за талию и вырвался из дома через поваленную крышу. В ушах привычно зашумело, но теперь Аямэ не обращала на это внимания, сразу сосредоточиваясь на ёкаях, ворвавшихся на прогалину. Деревья больше не сдерживали тех, кто вторгался в темницу бога, потому они легко проложили себе путь.

– Так он подох, – разочарованно прорычал один из они. Красная кожа своим темным оттенком напоминала кровь; из-за рога – целого правого, левый оказался обломанным почти у корня, – длинного и острого, они выглядел еще более огромным, а тонкая вытянутая тэцубо[91] волоклась по земле. Покрытое шрамами тело возвышалось над остальными они, чуть более низкими, но не менее крепкими.

– Нет его, но есть развлечения.

– И еда.

Два оставшихся они походили на братьев: одинаковый рост, одинаковая кожа, одинаковые рога. Даже говорили ёкаи похоже. Различались только набедренные повязки – тигровая и медвежья.

Аямэ недовольно поджала губы. Развлечения, судя по всему, – это сражение, а еда – они с Цубасой. Самоуверенные глупцы. В любом случае жить им осталось недолго.

Сикигами набросились на они, стоило Аямэ отдать мысленный приказ. Рев, шипение и громогласный смех смешались воедино. Ёкаи обрушились на духов с уверенностью в собственных силах, которую Аямэ могла бы одобрить, принадлежи она человеку.

Почти сразу стало ясно: сикигами долго не продержатся. Пусть духи Аямэ были сильнее, чем у многих оммёдзи, они не шли ни в какое сравнение с они, сбежавшими из Ёми. Энергия, исходящая от них, казалась физически ощутимой. Аямэ почти чувствовала на языке привкус гнилых фруктов, а нос улавливал призрачный запах сырости.

Таданори-сама не обманул, они действительно оказались сильными и способными. Однорогий уходил от атак медведя