Адмирал Империи – 58 - Дмитрий Николаевич Коровников

— перехваченные, панические, срывающиеся:

«…попадание! Ещё одно! Откуда они бьют⁈»

«Северная группа — штабу! Мы под обстрелом! Повторяю — под массированным обстрелом! Не видим противника, но они нас явно видят!»

«Щиты на пятьдесят процентов! Падают! Нужно уходить!»

«Куда уходить⁈ Коридор узкий, позади — 'Можайск" и 1013-ый! Мы заперты!»

Я слушал эту какофонию и чувствовал, как где-то глубоко внутри просыпается мрачное удовлетворение. Не радость — радоваться гибели людей, даже врагов, я разучился давно. Но удовлетворение тактика, чей план работает.

— Продолжать огонь, — приказал я. — Не снижать интенсивности.

Минута. Две. Три.

Голоса в эфире становились всё более истеричными:

«Щиты на двадцать процентов! Командир, если мы не уйдём…»

«256-ый, приказываю: разворот! Уходим назад!»

«Не могу развернуться! „Можайск“ слишком близко! Мы столкнёмся!»

«Тогда пусть „Можайск“ пятится! Я не собираюсь здесь сдохнуть!»

'«Можайск" — 256-ому: я не могу пятиться, за мной 1013-ый! У нас тут пробка, понимаете⁈ Пробка!»

Пробка. Четыре крейсера в узком коридоре, поливаемые огнём с одной стороны и неспособные разойтись. Они сталкивались друг с другом, пытались втиснуться в несуществующие ниши, прижимались к конструкциям модулей — и всё это время плазма продолжала литься на них непрерывным потоком.

— Командир, — Жила указал на карту, — 256-ый пытается развернуться. Похоже, его капитан решил уходить, несмотря ни на что.

Я видел это на схеме — отметка вражеского крейсера дёргалась, пытаясь изменить курс в ограниченном пространстве. Плохая идея. Очень плохая идея в узком коридоре под непрерывным огнём.

«…столкновение! 256-ый врезался в „Можайск“! У нас повреждения левого борта!»

«Какого чёрта ты делаешь, 256-ый⁈ Куда ты лезешь⁈»

«Мои щиты на нуле! На нуле, понимаешь⁈ Ещё минута — и я труп!»

Щиты на нуле. Это означало, что следующие попадания пойдут уже в корпус. В броню, которая долго не выдержит концентрированного огня линкоров.

— Не снижать интенсивности, — повторил я. — Давить. Давить до конца, ребята.

Ещё тридцать секунд непрерывного огня.

«…попадание в корпус! Пробоина на третьей палубе! Аварийные команды…»

«256-ый теряет атмосферу! Нужна помощь!»

«Какая помощь⁈ Мы сами едва держимся! „Можайск“, твои щиты?»

«Сорок процентов и падают! Эта долбаная плазма льётся без остановки!»

Я слушал и ждал. Ждал того, что должно было произойти. Того, ради чего всё это затевалось.

И дождался.

Голос — другой, властный, командный — прорезал хаос переговоров:

«Северная группа — приказ штаба: доложить обстановку!»

Суровцев. Он наконец вышел на связь.

И в этот момент я понял, что пора переходить ко второй части плана.

— Открыть канал связи на общей частоте, — приказал я. — Пусть слышат все.

Аристарх Петрович посмотрел на меня с немым вопросом, но быстро выполнил приказ.

— Канал открыт, господин контр-адмирал.

Я набрал воздуха в грудь и заговорил — громко, чётко, так, чтобы каждое слово дошло до каждого корабля в этой системе:

— Всем вымпелам эскадры — приказ командующего. «Рафаилу», «Норд Адлеру» и «Дерпту» — занять огневые позиции у восточного коридора. «Святому Александру» и «России» — у западного. Открыть заградительный огонь по готовности. Повторяю: заградительный огонь по всем коридорам.

Пауза.

А потом — хор голосов нашего засуетившегося противника в эфире, и уже не только из северного коридора:

«Восточная группа — штабу! Они выдвигаются к нашему коридору!»

«Западная группа — штабу! У нас та же ситуация! Что делать⁈»

«Южная группа запрашивает инструкции! Мы следующие⁈»

Двадцать с лишним крейсеров, рассредоточенных по четырём коридорам, — и все они только что услышали, что попали в ловушку или скоро в нее попадут. Что каждый из этих коридоров вот-вот превратится в тир, где они будут мишенями.

Теперь мяч был на стороне Суровцева…

…На мостике «Новороссийска» Валериан Николаевич слушал какофонию голосов в эфире и чувствовал, как что-то холодное сжимается в груди.

Это было неприятное ощущение. Вице-адмирал Суровцев привык контролировать ситуацию, привык быть на шаг впереди противника, привык к тому, что его планы работают. Но сейчас — сейчас всё шло не так.

— Господин вице-адмирал, — голос оператора связи дрожал, — северная группа докладывает о критической ситуации. 256-ый потерял защитные поля, получает попадания в корпус. «Можайск» и 1013-ый повреждены при столкновении. Группа запрашивает разрешение на отход.

Отход. Это слово резануло слух Валериана, как ржавый нож.

— Восточная и западная группы докладывают о выдвижении противника к их позициям, — между тем продолжал оператор. — Ожидают аналогичного обстрела. Запрашивают инструкции.

Инструкции. Все ждали инструкций. Ждали, что он, Валериан Суровцев, скажет им, что делать. Как выбраться из этой западни, в которую он сам их загнал.

Вице-адмирал стоял у тактической карты — бесполезной сейчас, показывающей лишь мутные пятна помех вместо чётких отметок кораблей — и молчал. Думал.

Какие варианты?

Первый: приказать продолжать движение. Прорываться к центральному модулю сквозь заградительный огонь. Потери будут… большими. Возможно, катастрофическими. Три-четыре крейсера в каждом коридоре против сконцентрированного огня линкоров — это не бой, это избиение.

Второй: приказать отход. Вывести корабли из коридоров, отступить к внешнему периметру станции, перегруппироваться. Тактически — разумно. Но это означает признать, что Васильков его переиграл. Снова. Уже в который раз…

Васильков. Этот проклятый Васильков с его хитростями и уловками. Ещё в Нахимовском училище он был таким — вечно что-то придумывал, вечно находил нестандартные решения, вечно выворачивался из безнадёжных ситуаций. На тактических симуляциях, когда Валериан выстраивал классические схемы атаки с численным превосходством, Александр умудрялся находить бреши, использовать каждую «складку рельефа», превращать силу противника в слабость. Преподаватели хвалили его за нестандартное мышление, а Валериан скрежетал зубами от бессильной злости.

Он ненавидел Василькова тогда. Ненавидит и сейчас — с удвоенной силой, потому что сейчас ставки неизмеримо выше, а результат — тот же самый.

— Господин вице-адмирал? — голос старшего офицера прорезал его размышления…

Все ждали его решения. Все смотрели на него — офицеры мостика, операторы, связисты. Ждали, что командующий скажет волшебные слова, которые всё исправят.

Но волшебных слов не было.

«Южная группа — штабу! Противник открыл огонь по нашему коридору! Повторяю — мы под обстрелом!»

Ещё один коридор. Васильков не блефовал — он действительно направил свои оставшиеся корабли к другим проходам. Слепой заградительный огонь, но в узких коридорах этого достаточно.

— Потери? — выдавил Суровцев.

— 256-ый — критические повреждения. Экипаж эвакуируется во внутренние отсеки. «Можайск» — щиты на пятнадцати процентах. 1013-ый — двигатели повреждены при столкновении, маневрирование ограничено. В южном коридоре — 167-ой сообщает о падении щитов до тридцати пяти процентов.

Валериан Николаевич закрыл глаза.

Если он прикажет продолжать — он потеряет корабли. Много кораблей.

Если он прикажет отступать — он потеряет лицо. Репутацию. Возможно — благосклонность Грауса, который не терпит проигравших.

Что хуже?