Проклятие Шалиона - Лоис МакМастер Буджолд

зверинца, сломанный нос, с оцарапанным до мяса почерневшим кончиком, распух, но глаза его сияли. Он не шел, а почти танцевал.

Кэсерил внимательно посмотрел груму в глаза.

– Радуетесь? Что, Умегат очнулся?

Грум оживленно закивал головой.

Кэсерил улыбнулся. Новость приятная, но он был почти без сил.

Грум заговорил гортанными нечленораздельными звуками – из четырех слов, которые он пытался произнести, Кэсерил от силы понимал одно. Но по тому, что смог сказать грум, Кэсерил понял, что тот прибыл с поручением. Попросив Кэсерила подождать снаружи, грум зашел в темный, опустевший зверинец и через минуту вышел оттуда с притороченным к поясу мешком и книгой, которой он принялся размахивать в воздухе. Кэсерил понял: Умегат не просто очнулся, но и чувствует себя достаточно хорошо, чтобы потребовать свою любимую книгу, «Пять дорог» Ордола. Радуясь, что будет идти в компании, Кэсерил направил свои шаги в город.

Идя рядом с грумом, Кэсерил искоса поглядывал на знаки мученичества, которые тот носил с таким безразличием. Они были свидетельством страданий, которые он принял во имя Бога. Сколько дней длилась эта пытка? Час, день, а может, месяцы? Что было причиной мягкой округлости его внешности – насильственная кастрация или просто возраст? Кэсерил не решался попросить грума поведать свою историю. Даже просто слушать его речь было невыносимо для слуха и разума. Кэсерил даже не знал, кем был грум – шалионцем, ибранцем или рокнарийцем, как давно он живет в Кардегоссе и сколько уже служит у Умегата в зверинце, аккуратно исполняя свои ежедневные обязанности. Вот он топочет рядом с Кэсерилом, с радостными глазами и книгой под мышкой. Это был верный слуга своих Богов, любимый ими герой, многое потерявший на дороге жизни, но многое и нашедший.

Прибыв в комнату, куда поместили Умегата, они увидели, что тот уже полусидит, окруженный подушками. Он был бледен и выглядел изнуренным, с частично выбритой головой, на которой виднелись стежки хирургического шва; остатки волос скрутились в некое подобие крысиного гнезда, губы запеклись, а на подбородке топорщилась трехдневная щетина. Безъязыкий грум порылся в мешке, вытащил оттуда бритвенные принадлежности и радостно помахал ими в воздухе. Умегат устало улыбнулся и посмотрел на Кэсерила, не отрывая головы от подушки. Потерев глаза, он прищурился.

Кэсерил сглотнул:

– Как вы себя чувствуете?

– Голова болит, – отозвался рокнариец и хмыкнул. Помедлив, он спросил: – Неужели все мои прекрасные создания мертвы?

Язык его плохо слушался, голос был тихий и дрожал, но говорил он внятно.

– Почти все, – ответил Кэсерил. – Спаслась желто-голубая птичка, и я посадил ее назад в клетку. Я запретил делать из погибших животных чучела. Их кремировали, как солдат, павших в бою. Архиепископ Менденаль нашел для них почетное место упокоения.

Умегат кивнул, после чего содрогнулся и сжал запекшиеся губы.

Кэсерил взглянул на безъязыкого грума – да, этот человек, конечно, знает правду. Затем он вновь посмотрел на Умегата и, после секундного колебания, сказал:

– Вы знаете, что уже не испускаете сияние?

Умегат ответил легким кивком.

– Я… подозревал, что так и будет. Теперь, по крайней мере, я могу спокойно на вас смотреть.

– Внутреннее зрение тоже исчезло?

– Внутреннее зрение – лишь дополнение к разуму, – ответил Умегат. – Вы живы, из чего я делаю вывод, что Госпожа Весны пока не оставила вас своим расположением.

И через мгновение добавил:

– Я всегда знал, что этот дар будет предоставлен мне лишь на время. И, скажу вам, пока я им владел, это было здорово!

Его голос сошел на шепот.

– Здорово!

Он отвернулся. Голос его задрожал сильнее.

– Я знал, что его у меня заберут. Выбьют из рук. Я должен был догадаться…

Боги должны были предупредить вас…

Маленький грум, слушая Умегата, поморщился, словно от боли, и, чтобы успокоить своего начальника, протянул ему книгу.

Умегат слабо улыбнулся и осторожно взял том в руки.

– По крайней мере, у меня есть мое прежнее занятие, – сказал он.

Открыв книгу в знакомом месте и любовно разгладив, вероятно, ее самую любимую страницу, он посмотрел на текст. Улыбка погасла на его лице, а голос задрожал.

– Это что, шутка? – спросил он.

– Какая шутка, Умегат? Это ваша книга. Грум принес вам ее из зверинца, я сам видел.

Не без труда управляясь со своим телом, рокнариец выпрямился в постели.

– Что это за язык? – спросил он.

– Как что за язык? Ибранский, – ответил Кэсерил, заглянув через плечо рокнарийца в текст.

Умегат принялся судорожно перелистывать книгу, пробегая глазами по страницам и тяжело дыша – словно им все больше и больше овладевал ужас.

– Но ведь это какая-то тарабарщина! – бормотал он. – Просто бумага, испачканная чернилами. Кэсерил!

– Это ибранский. Просто ибранский язык, и все!

– Что-то случилось с моими глазами. Что-то не так во мне…

Умегат закрыл лицо ладонями, принялся тереть глаза, после чего воскликнул:

– О Боги!

И разразился плачем.

– Я наказан! – бормотал он. – О, как я наказан!

– Срочно врача! – крикнул Кэсерил перепуганному груму, и тот, кивнув, убежал. Умегат судорожно сжимал книгу, бумага расползалась под его пальцами. Кэсерил пытался помочь рокнарийцу, гладил его по плечу, взял из его рук и закрыл книгу. Как Умегат ни сопротивлялся нервному срыву, тот прорвал стены, которые рокнариец возвел вокруг себя, в самом уязвимом месте, и этот суровый человек заплакал – и заплакал не как дитя! Никакие детские слезы не способны вызвать в окружающих такой ужас, какой вызвали в душе Кэсерила слезы поверженного судьбой рокнарийца.

Прошло несколько ужасных минут. Наконец пришла седовласая женщина-врач, которая принялась успокаивать испуганного святого. Он ухватил ее за руки, мешая заниматься врачебным делом, но она смогла быстро восстановить его уверенность в самом себе и внушить надежду, рассказав, что большинство мужчин и женщин, ставших жертвами тяжелого сотрясения мозга, которых, почти бездыханными, приносили и привозили в больницу взволнованные родственники, уже через несколько дней благополучно покидали ее на своих ногах. Обследуя Умегата, она послала проходящего по коридору больницы служку в библиотеку ордена, чтобы тот принес книги на рокнарийском и дартаканском. Опыт оказался для Умегата неудачным – он не смог разобрать тексты и на этих языках. Более того, его перестали слушаться руки, и он не смог вывести на бумаге ни одной буквы. Тем не менее это обследование он прошел со всем возможным мужеством и самообладанием.

Единственный только раз, когда перо выскользнуло из его пальцев, оставив чернильную кляксу на льняной тунике, он закрыл лицо руками и простонал:

– Я наказан. Моя радость и мое спасение отняты у меня!

– Иногда люди заново вынуждены осваивать то, что забыли, – сказала между тем врач. – Кроме того, вы