Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
Зимин вдруг, вспомнив о чем–то, застыл на месте и его лицо, покрытое бисеринками пота, стало каким–то отстраненным.
— Погоди, Вовка, — произнес он тихо, и в его голосе прорезалась незнакомая мне тоска. — Ты же Орлова где–то здесь похоронил?
Я молча кивнул.
— Покажи, — сказал Зимин. Это была не просьба. Это был приказ — неформальный, идущий откуда–то изнутри.
Я повел его сквозь густой подлесок. Метров через тридцать, за старой, разлапистой елью, открылась небольшая поляна, залитая золотистым, процеженным сквозь кроны светом. В центре, под вывороченными корнями упавшей сосны, виднелось большое пятно свежей земли.
— Тут он лежит, Зима, — глухо выдохнул я.
Сержант снял пилотку, пригладил ладонью слипшиеся от пота волосы и замер. Его губы что–то беззвучно шептали. Потом он резко развернулся и ушел обратно к разведчикам. Мне показалось, что в его глазах блеснули слезы — но, скорее всего, я ошибся — не стал бы ветеран, схоронивший десятки друзей, плакать над могилой молодого новобранца.
Мотоциклы, простоявшие в лесу два дня, заводились крайне неохотно. Круглов раз двадцать дернул рычаг кик–стартера «одиночки», прежде чем движок чихнул, выпустил облачко сизого дыма и неровно затарахтел. Пришлось ждать, пока он прогреется, подгазовывая, и прислушиваясь к каждому сбою в работе двигателя. Со вторым «М–72» провозились еще дольше — там, похоже, засорился карбюратор, и Косуля с Добрыниным минут десять по очереди чуть ли не прыгали на стартере, матерясь сквозь зубы и вытирая пот со лба, а Круглов что–то подкручивал на поплавковой камере. Наконец, ожил и второй стальной конь.
— Это мы еще быстро управились, — с мрачной иронией констатировал Круглов, вытирая перепачканные маслом руки о штанины. — Вот помню в декабре тридцать девятого…
Закончить рассказ он не успел — Зимин повелительно рявкнул:
— По машинам!
Расселись. Добрынин с Кругловым оседлали «одиночку» — Круглов за руль. Зимин уверенно занял водительское сиденье второй машины. Косуля с важным видом сел в коляску, немедленно положив пулемет на вертлюгу. Седых, как–то хитро улыбнувшись мне, сел за спиной сержанта. Я, недолго думая, пролез между ним и Косулей, встав на рычагах крепления коляски и немного согнув колени. Долго в такой позе не проехать — ну, так нам тут недалеко.
Мотоциклы, фырча и пробуксовывая на прелой хвое, выбрались из леса на шоссе и, не набирая скорость, покатили по укатанной щебенке.
Грузовик я сперва учуял — едва мы поравнялись с узкой просекой, хранившей следы протекторов, в ноздри шибанула тошнотворная вонь, особенно заметная на контрасте с мирными лесными запахами. Смердело трупами.
Грузовик стоял на том месте, куда я его загнал — серый «Опель–Блиц» с затянутым тентом кузовом. Вонища вокруг него стояла такая, что Круглов, заглушив мотор, немедленно зажал нос рукавом гимнастерки.
— Твою мать, Володя, — выдохнул Зимин, скривившись так, что из ранки на щеке снова начала капать кровь. — Вы их прямо в кузове бросили? На такой–то жаре?
— Некогда было хоронить, — ответил я, и меня самого передернуло от подступающей к горлу тошноты. — Не до того было.
— Ясно. Но разгружать грузовик все равно придется, — мрачно сказал сержант и тут его лицо неожиданно «просветлело», словно ему в голову пришла удачная идея. — Парни, а чистые портянки все захватили?
Разведчики недоуменно переглянулись. Я, сразу сообразив, что хочет предложить Зимин, сразу полез в свой «сидор». Остальные тоже начали снимать со спины вещмешки. Запасные портянки, конечно, были у всех. Квадратные куски хлопчатобумажной ткани, еще хранящие слабый запах хозяйственного мыла.
Сержант первым намотал портянку на лицо, закрывая нос и рот. Его примеру последовали остальные. Панацеей это, конечно, не стало, но интенсивность жуткого смрада значительно снизилась.
Первым в кузов полез я — моя вина, мне и исправлять. Откинул полог тента, и волна чудовищной вони саданула так, что заслезились глаза. На дощатом полу кузова лежали восемь тел. Мы с Орловым тогда, хоть и торопились, все–таки уложили их двумя раздельными группами. Наших, делегатов связи, положили ближе к кабине — аккуратно, вытянув руки вдоль туловища. А пятерых диверсантов «Бранденбурга» вповалку, без особых церемоний, бросили у заднего борта.
Жара за двое суток сделала свое страшное дело. Лица у всех раздулись, кожа приобрела жуткий, зеленовато–черный оттенок. Над трупами жужжал целый рой жирных мух.
Работали молча. Вытаскивать распухшие тела из кузова было тяжело физически и морально. Своих однополчан мы отнесли подальше от шоссе, на крохотную, затененную полянку, окруженную стройными, как на новогодних открытках, елями. Нашли в кузове большую саперную лопату и быстро, сменяя друг друга, вырыли неглубокую могилу, благо земля в лесу была мягкой. Осторожно, словно боясь чем–то им навредить, опустили в нее тела, стараясь не смотреть на почерневшие, неузнаваемые лица. Засыпали землей, утрамбовали. Косуля снял пилотку и тихо, почти шепотом, произнес:
— Спите спокойно, братцы. Мы за вас еще поквитаемся.
Зимин кивнул, присоединяясь к словам пулеметчика, и мы, не сговариваясь, постояли минуту, опустив головы. Никаких прощальных залпов. Никаких пафосных надгробных речей. Только мерный шум сосен, да далекий, едва различимый стук дятла.
С диверсантами поступили проще. Стащили трупы в неглубокую, заросшую папоротником промоину, и наспех забросали ветками и дерном. Возвращаться к ним мы не планировали. Я припомнил, что труп их командира, предателя Птицына, так и валяется где в лесу.
Покончив с самым неприятным, мы сорвали с кузова тент, чтобы побыстрее убрать зловоние, и принялись за осмотр трофеев.
Здесь было на что посмотреть. В кузове лежали пять новеньких «ППД» сорокового года выпуска, три цинка патронов к ним, два ручных пулемета «ДП–27» с запасными дисками. И тут мы столкнулись со сложной «морально–философской» дилеммой — какое оружие, в итоге, взять с собой?
Бойцы задумались, переглядываясь.
— Может, ну их, эти немецкие «машинки», возьмем наши? — предложил Добрынин, вертя в руках «ППД». — Все ж таки привычней.
— Но магазинов к ним, сам видишь, всего по два, — буркнул Седых. — И набивать их запаришься. А к «немцам» у нас уже по полтора десятка снаряженных. К тому же «Парабеллумы» под тот же патрон.
— И мы идем в тыл врага, где патроны к «родному» оружию будет не найти, зато этих, девятимиллиметровых — хоть жопой жуй! — напомнил я.
Косуля, уже повесивший на плечо «МГ–34», категорично покачал головой.
— Я снова «дегтярь» не возьму. К «МГ» у нас снаряженных лент в четыре раза больше. И скорострельность у него выше. Есть чем
