Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

В итоге решили оставить всё как есть. А «дважды трофейные» «ППД» оставить про запас.

За руль «Опеля» сел я. Рядом разместился Добрынин. Когда грузовик задним ходом, цепляя бортами лапы елей, выехал на шоссе, я притормозил и глянул в сторону северо–востока.

— Ты чего встал, Вовка? — спросил подъехавший на мотоцикле сержант. — Погнали!

— Зима, а давай сгоняем к мосту через Риту, посмотрим, что там немцы делают! — предложил я.

Сержант удивленно приподнял бровь.

— Ты сдурел, Вовка? Там же наверняка уже немцев, как муравьев. К тому же ты сам сказал, что мост взорван. Нас комдив в другом направлении отправил — на восток.

— А ты не хочешь узнать — не грозит ли дивизии нападение с севера? — возразил я. — Мост-то взорван, но вдруг немцы сумели его починить? Разведка для того и нужна, чтобы четко засечь местоположение и численность врага, а не гадать на кофейной гуще. Давай слетаем по–быстрому, осмотримся. И назад.

Зимин смотрел на меня, обдумывая предложение.

— Ладно, уговорил, черт красноречивый. Съездим к мосту, только мы вдвоем. Всем оставаться здесь. Косуля, за старшего. Если не вернемся через час — следуйте в Пинск, как договаривались.

Мы выехали на «одиночке». Оставив грузовик и мотоцикл с коляской на попечение оставшихся бойцов. Ехали не спеша, внимательно глядя вперед.

Когда, по моим прикидкам, до цели оставалось не больше километра, мы съехали на обочину и загнали мотоцикл в густой кустарник, замаскировав его ветками. Дальше пошли пешком, стараясь держаться в тени деревьев.

И тут я начал замечать признаки присутствия противника. Сначала — свежие, четкие, словно отпечатанные на пыльной дороге, следы сапог с квадратными шляпками гвоздей. Затем, у самой обочины, под кустом орешника, мелькнуло что–то белое, чужеродное. Я наклонился и поднял окурок, на боку которого еще можно было различить надпись готическим шрифтом: «Juno».

Значит, немцы уже здесь. На этом берегу.

— Видал? — прошептал я, показывая находку Зимину.

Зимин стиснул зубы и молча кивнул. Мы удвоили осторожность, превратившись в безмолвные тени, скользящие между стволами.

Примерно в сотне метров от моста, где нам начали попадаться минометные воронки, до нас донеслись звуки. Сначала едва различимые, затем все более отчетливые. Ритмичные удары. И только после длинной паузы я догадался — это стук молотков. Десятков молотков.

Немцы чинили мост.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг — грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

https://author.today/reader/438955

Глава 24

Стук доносился со стороны реки — частый, ритмичный, словно несколько дятлов долбили стальными клювами по звонкому листу жести, и звук этот, многократно отраженный от водной глади, плыл над лесом, заполняя собой всё пространство между сосновыми стволами. Мы переглянулись с Зиминым, и сержант, не говоря ни слова, показал рукой вправо от дороги. Мы двинулись к реке в обход, стараясь держаться низин, где густой подлесок скрадывал наши силуэты, а мягкая, пружинящая под ногами подстилка из прелой хвои гасила звук шагов. Через некоторое время мы вышли на берег и залегли в зарослях дикой малины, в каких–то ста метрах от моста.

Увиденное заставило Зимина тихо, сквозь зубы, выругаться. Да и я не сдержался от пары крепких выражений.

Мост через Риту после подрыва представлял собой жалкое зрелище. Два центральных пролета просто отсутствовали, на их месте из воды, словно сломанные кости какого–то доисторического чудовища, торчали расщепленные концы свай. Однако немцы уже начали восстановительные работы — на торчащие из воды опоры укладывали неошкуренные сосновые бревна и стягивали их между собой скобами, а у въезда на мост клали новые доски настила. Стук, с которым в них забивали гвозди мы и услышали.

Но был один нюанс — на мосту трудились не немцы, а расхристанные парни в гимнастерках защитного цвета. Советские военнопленные. Их было около двух десятков — молодые, в большинстве своем крепкие парни. Гимнастерки на многих были грязные, в разводах пота, воротники расстегнуты, ремни отсутствовали. Но ни засохшей крови, ни бинтов, ни других явных признаков ранений я не заметил. И изможденными они не выглядели — за двое суток, даже если их не кормили, здоровый мужик не превращается в дистрофика.

Фрицы в очередной раз проявили свой хваленый рационализм — в рабочую команду согнали людей относительно здоровых и более–менее умелых.

Однако сейчас пленники двигались как–то скованно, неестественно, как роботы. Стучали обухами топоров, низко опустив головы, избегая смотреть на своих товарищей. И я не сразу понял, в чем дело — эти люди были сломлены не физически — они были раздавлены морально, самим фактом плена, осознанием того, что они, бойцы Рабоче–Крестьянской Красной Армии, оказались в руках врага, что их заставили работать на него и что помощи ждать неоткуда.

Командовал работами единственный немецкий офицер — высокий, худощавый, в расстегнутом кителе, из–под которого виднелась белая рубашка. На поясе с левой стороны у него висела кобура с «Парабеллумом», — но он ее даже не касался. Вместо оружия он держал в руках стек, которым время от времени указывал, куда класть очередное бревно, и иногда, без особой злобы, тыкал этим же стеком в спину замешкавшегося пленного. В его движениях не было садизма — скорее, раздражение человека, который отвечает за результат и недоволен темпами работы. Ему нужен был мост, а не массовое убийство, и он понимал, что мертвые — плохие работники.

У въезда на мост, на противоположном, северо–восточном берегу, стоял мотоцикл «Цундапп» с коляской. На коляске был установлен «МГ–34», и сидевший за ним солдат лениво осматривал окрестности, развалившись на сиденье. Ствол пулемета был направлен в сторону пленных — классическая «страховка» на случай попытки бунта или побега. Чуть поодаль, метрах в двадцати от, стояли два трехосных грузовика «Мерседес» с откинутыми бортами. В кузовах виднелись штабеля досок, мотки проволоки, какие–то ящики. Возле грузовиков возились, что–то мастеря, несколько фрицев — похоже, это была саперная команда, усиленная бригадой из военнопленных.

Но самое важное я заметил, переведя взгляд на наш берег. Окопы, которые еще вчера занимали пограничники лейтенанта Терентьева, теперь обживали немцы. Их было около десятка — они подсыпали брустверы, углубляли траншею, копали новый ровик для боеприпасов, маскировали позиции свежими ветками. Двое солдат, закатав рукава мундиров, деловито набивали пулеметные ленты. Еще трое стояли рядом с «секретом» Терентьева, о чем–то негромко переговаривались — один из них был в фуражке