Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
Я взял себе почти новый «МР–40» с минимумом потертостей на воронении. К нему — сразу два кожаных подсумка на три магазина. Кобуру с пустым «Наганом» отстегнул и положил на нары. Взамен, порывшись в куче оружия, извлек «Парабеллум» — легендарный пистолет Люгера с изумительно удобной, словно сама собой прилипающей к ладони, рукояткой. Передернул затвор — механизм работал мягко, с каким–то «масляным» щелчком. Замечательное оружие. Остальные разведчики, заметив мой выбор, последовали примеру — «Парабеллумы» мгновенно разошлись по рукам.
С патронами не скромничали. Каждый нацепил на пояс по два стандартных трехкарманных подсумка к «МР–40» — итого по шесть снаряженных магазинов. В вещмешки засунули еще по десятку снаряженных «рожков». Я запихнул в свой сидор сразу пятнадцать — не из жадности, а следуя старой солдатской заповеди: боеприпасов много не бывает, бывает либо просто мало, либо мало, но больше уже не унести.
Косуля, озабоченный прожорливостью своего нового «друга», настоял, чтобы каждый боец взвода повесил на себя по две ленты к «МГ» — еще по сотне патронов на брата. Свинца в поклаже было столько, что лямки вещмешка врезались в плечи.
Смирнов, наблюдавший за сборами, одобрительно кивнул.
— Забирайте всю оставшуюся еду, — скомандовал он. — И медпакеты. Сюда вы уже не вернетесь.
Выдвинулись около двух часов пополудни. Дневная жара обрушилась на нас всей своей мощью, едва только мы покинули спасительную прохладу блиндажа. Небо над головой раскинулось белесое, без единого облачка, словно полинявшая старая простыня. Воздух был густым и неподвижным, пах гарью, и сладковатым запашком разлагающейся человеческой плоти. Над подбитыми танками все еще поднимались тонкие, дрожащие струйки дыма.
Разведчики построились в цепочку. Головным встал Круглов, замыкающим Зимин. Мне досталось место в середине, сразу за пулеметчиком Косулей. Мы попрыгали, проверяясь на стук и бряк, попрощались за руку с лейтенантом Смирновым и потопали к шоссе на Кобрин.
Я шагал по тропинке вниз с холма, автоматически сканируя небо, будто ожидая налёта «мавиков». Однако, пялился, как тут же выяснилось, не зря — высоко в небе парил силуэт, который я узнал бы из тысячи. Двухфюзеляжный, с коротким, тупым носом и длинными, словно у стрекозы, крыльями — «рама», тактический разведчик «Фокке–Вульф–189», «Flugauge». Он словно висел на одном месте над нашими позициями на высоте около трех километров.
— Воздух! — машинально крикнул я, и группа мгновенно рассредоточилась, присев в высокой траве на обочине.
— Отбой! — секунд через десять скомандовал Зимин — он был прав — «Рама» не представляла опасности конкретно для нас.
«Летающий глаз» кружил над Малоритой минут пятнадцать, а потом, блеснув стеклами кабины, медленно, как сытый стервятник, удалился на северо–восток, в сторону Кобрина.
— Засекли, суки, — сплюнул Круглов, поднимаясь и отряхивая колени от рыжей пыли.
— Да мы им на хрен не сдались, — возразил Зимин. — Они позиции артиллерии ищут.
Через полчаса мы вышли к линии окопов, прикрывающий узел обороны дивизии с севера. Они были вырыты накануне второпях и сейчас бойцы углубляли траншеи и ячейки, маскировали брустверы. Работали на совесть, прекрасно понимая, что у них есть для улучшения позиций небольшая передышка.
Здесь нас встретил тот самый капитан с красными от недосыпа глазами, комбат двадцать восьмого полка, с которым я встретился утром, и сержант Коваленко. Увидев меня, Коваленко расплылся в улыбке, а капитан хмуро сказал:
— О, Сошников, опять ты! Не навоевался еще?
— Приказано продолжать, товарищ капитан, — ответил я.
— Куда путь держите? — поинтересовался капитан, оглядывая нашу группу с ног до головы. Его взгляд задержался на трофейных автоматах, на раздутых патронами вещмешках, и в этом взгляде читалась не подозрение, а какая–то белая зависть.
— По приказу комдива идем в разведку, — ответил Зимин. — Пропустите, товарищ капитан.
— Документ на выход есть? — спросил капитан, не из вредности, а для соблюдения формальностей — он не мог просто так выпустить за линию обороны увешанных вражеским оружием бойцов.
Зимин молча вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Капитан развернул его, пробежал глазами текст, кивнул каким–то своим мыслям и вернул сержанту.
— Всё верно, приказ генерала Недвигина за его подписью. Можете идти. Удачи вам, парни. И, это… — он замялся, подбирая слова. — Возвращайтесь живыми!
Он махнул рукой и отвернулся. Сержант Коваленко горячо пожал каждому разведчику руку и посторонился, освобождая проход. Мы один за другим перемахнули через бруствер и, низко пригибаясь, бегом преодолели открытое пространство перед лесом. Через десять минут кусты и деревья полностью заслонили окопы.
Вскоре мы углубились в лес, кроны сосен сомкнулись высоко над головой, образуя сплошной темно–зеленый свод. Жара здесь почти не чувствовалась — легкий ветерок, пролетая через лапы елей, словно охлаждался и напитывался ароматом хвои. Солнечные лучи через редкие проёмы в кронах падали вниз широкими, золотистыми столбами, и в этих столбах медленно, словно нечто живое, танцевали пылинки. Укатанная серая щебенка мягко похрустывала под сапогами. Обочины густо заросли иван–чаем и высокой, еще зеленой травой.
Мы шли цепочкой, выдерживая интервал в пять–семь метров, не разговаривая, слушая лес. Лес отвечал нам мерным, усыпляющим гудением шмелей, да редким, деловитым стуком невидимого дятла где–то неподалеку.
Шоссе, по которому мы шли, было практически прямым, и снова совершенно пустым. Я шел, внимательно оглядываясь по сторонам, чтобы не пропустить нужный ориентир — лежащий на обочине ствол недавно срубленной сосны, которым диверсанты перекрывали дорогу, и который мы с Олегом оттащили в сторону.
Через полтора часа, когда пот уже заливал глаза и лямки вещмешка натерли плечи, я остановился возле этого бревна, разглядывая нелепый корявый сруб, сделанный неумелыми руками кого–то из покойных «бранденбургов».
— Здесь.
Мотоциклы стояли в густом ельнике, метрах в пятнадцати от дороги. Мы их замаскировали на совесть — даже я с трудом узнал место. Три машины: две наши, и одна немецкая. Один «М–72» с коляской, на которой имелось крепление для пулемета. Второй — «одиночка». Немецкий «БМВ» стоял без аккумулятора, и трогать его сейчас не было смысла.
— Вот это красотища! — присвистнул Круглов, любовно стряхивая ладонью упавшую хвою с кожаного сиденья «М–72». — На колесах — оно завсегда лучше, чем пешкодралом!
— Неплохое приобретение, — усмехнулся Зимин. — Вовка, а где обещанный грузовик?
— В пятистах метрах дальше по шоссе, в лесу, —
