Испанский гамбит - Роман Смирнов
*Я — попаданец. Пришелец из будущего. Звучит как дешёвая фантастика. Но это — моя реальность'.*
* * *
Он перелистнул страницу. Предыдущие записи — короткие, отрывочные. Даты, события, мысли. Хроника чужой жизни, которая стала своей.
*«15 января 1938 года. Первый день. Очнулся в кабинете. Не понимал, что происходит. Поскрёбышев принёс бумаги — смотрел на меня странно. Я молчал, делал вид, что читаю. К вечеру — начал понимать».*
*«3 февраля 1938 года. Берия. Вызвал его, долго разговаривали. Умный, опасный. Но управляемый. Если знать, как».*
*«17 марта 1938 года. Остановил процесс над Бухариным. Рискованно, но необходимо. Нужны специалисты, а не трупы».*
*«5 мая 1938 года. Встреча с Кошкиным. Танк А-32. Будущий Т-34. Если получится — изменит войну».*
*«12 августа 1938 года. Хасан. Победили, но какой ценой? Армия не готова. Совсем не готова».*
Страницы, страницы, страницы. Год жизни — в коротких записях.
* * *
Сергей вернулся к сегодняшней дате, продолжил.
*'Иногда я думаю — а что, если это сон? Что, если я сейчас лежу в больнице в своём времени, в коме, и всё это — бред умирающего мозга?*
*Было бы проще. Проще — знать, что это не настоящее. Что я не несу ответственности за миллионы жизней. Что мои решения — не решения вовсе, а просто фантазии.*
*Но это — не сон. Слишком реально. Слишком больно. Слишком… долго.*
*Год. Целый год я живу этой жизнью. Встаю в шесть утра, работаю до полуночи. Читаю отчёты, подписываю приказы, разговариваю с людьми, которые были мертвы за восемьдесят лет до моего рождения.*
*Это — реальность. Моя реальность. Нравится мне или нет'.*
* * *
Он встал, прошёлся по кабинету. Ноги затекли от долгого сидения. Тело — пожилое, уставшее. Пятьдесят девять лет по документам. В моём времени — средний возраст. Здесь — почти старость.
Сколько ему осталось? Сталин умер в пятьдесят третьем — значит, ещё пятнадцать лет. Если история повторится. Если он не изменит что-то настолько сильно, что изменится и это.
Пятнадцать лет. Или меньше. Или больше. Неизвестность.
Он вернулся к столу.
* * *
*'Главный вопрос — зачем? Зачем я здесь?*
*Если есть какая-то высшая сила, которая забросила меня сюда — чего она хочет? Чтобы я изменил историю? Спас миллионы жизней? Выиграл войну меньшей кровью?*
*Или это — случайность? Квантовый скачок, флуктуация реальности, что-то, чего наука моего времени ещё не понимала?*
*Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.*
*Но если я здесь — значит, нужно что-то делать. Нельзя просто сидеть и смотреть, как история катится к катастрофе. Двадцать семь миллионов погибших. Двадцать семь миллионов — цена победы в той войне, которую я знаю.*
*Можно ли уменьшить эту цену? Можно ли спасти хотя бы часть?*
*Пытаюсь. Каждый день — пытаюсь. Танки, самолёты, командиры, заводы. Тысячи мелких решений, которые, может быть, сложатся во что-то большое.*
*Или не сложатся. История — упрямая штука. Она сопротивляется изменениям. Река находит новое русло, если перекрыть старое. Может, что бы я ни делал — результат будет тем же?*
*Не знаю. Но попытаться — должен'.*
* * *
Часы на стене показывали третий час ночи. Нужно спать — завтра снова работа. Совещание в десять, потом — доклады, встречи, бумаги.
Но сон не шёл. Мысли кружились, не давая покоя.
Сергей написал ещё несколько строк.
* * *
*'Чкалов. Сегодня думал о нём.*
*В моей истории он погиб пятнадцатого декабря. Через тринадцать дней. Испытывал И-180, отказ двигателя, падение.*
*Я отложил полёт. Запретил — до полной готовности машины. Чкалов согласился — неохотно, но согласился.*
*Спасёт ли это его? Или судьба найдёт другой способ?*
*Не знаю. Не могу знать. Могу только надеяться.*
*Каждый спасённый человек — это маленькая победа. Маленькое доказательство того, что история — не приговор. Что будущее — не предопределено.*
*Или это — самообман? Утешение для совести?*
*Тоже не знаю.*
*Много чего не знаю. Больше, чем знаю. И это — страшно. Страшнее всего'.*
* * *
Он закрыл тетрадь, убрал в сейф. Повернул ключ, проверил — заперто.
Дневник — его единственная тайна. Единственное место, где он мог быть честным. Если его найдут — конец. Не расстреляют — кто расстреляет Сталина? Но решат, что сошёл с ума. Уберут тихо, заменят кем-то другим.
А может — и не решат. Может, примут за шифр, за код. Параноики везде видят заговоры.
Неважно. Главное — не найдут. Он осторожен.
* * *
Сергей вышел из кабинета, прошёл по тёмному коридору. Мимо комнаты Светланы — дверь приоткрыта, видно кровать, спящую фигурку под одеялом.
Остановился, смотрел.
Светлана Аллилуева. В его истории — дочь тирана. Женщина с трагической судьбой — эмиграция, возвращение, снова эмиграция. Умерла в восемьдесят пятом, в Америке, одинокая и забытая.
Здесь — просто девочка. Двенадцать лет, рыжие волосы, веснушки. Читает Каверина, мечтает о Севере. Не знает, что её отец — не её отец. Что человек, которого она называет папой — пришелец из другого мира.
Сергей стоял, смотрел. Чувствовал — что-то странное. Нежность? Привязанность? Любовь?
Он не знал её раньше. В своей жизни — не имел детей. Был женат, развёлся, жил один. Работа, компьютеры, книги по истории. Одинокий программист средних лет.
А теперь — дочь. Не своя, чужая. Но — своя тоже. Потому что он здесь, в этом теле. Потому что она смотрит на него и видит отца.
Странное чувство. Пугающее и тёплое одновременно.
Сергей тихо прикрыл дверь, пошёл дальше. К своей спальне, к пустой широкой кровати.
Завтра — новый день. Новые решения, новые проблемы. Новые попытки изменить историю.
А сейчас — спать. Если получится.
* * *
**3 декабря 1938 года. Утро**
Светлана ждала его за завтраком — непривычно рано для выходного дня.
— Папа, можно спросить?
— Спрашивай.
Она помялась, ковыряя вилкой омлет.
— Ты… ты скучаешь по маме?
Сергей замер. Мама — Надежда Аллилуева. Застрелилась в тридцать втором. Шесть лет назад.
Он не знал, что ответить. Не помнил её — ни из
