Испанский гамбит - Роман Смирнов
— Скучаю, — сказал он наконец. Это было правдой — в каком-то смысле. Он скучал по тому, чего никогда не имел.
— А почему она… — Светлана не договорила.
— Она болела, — сказал Сергей. Стандартная версия, официальная. — Сердце.
Светлана посмотрела на него — долго, внимательно. Она знала правду — или догадывалась. Дети узнают такие вещи, даже если им не говорят.
— Папа, — сказала она, — ты не виноват.
Сергей вздрогнул.
— В чём?
— В том, что она умерла. Ты не виноват.
Он смотрел на неё — на двенадцатилетнюю девочку, которая утешала его. Утешала — за что-то, чего он не делал. За вину другого человека, в чьём теле он жил.
— Спасибо, — сказал он. Голос дрогнул — неожиданно для него самого.
Светлана встала, обошла стол, обняла его. Молча, крепко.
Сергей обнял её в ответ. Чужую дочь, которая стала своей. Единственного человека в этом мире, который любил его — не Сталина, а его. Того, кем он был на самом деле.
Глава 34
Чкалов
15 декабря 1938 года
Звонок раздался в семь утра — резкий, тревожный.
Сергей снял трубку, уже зная, что услышит. Пятнадцатое декабря. Дата, которую он помнил.
— Товарищ Сталин, — голос Поскрёбышева был напряжённым, — звонят с завода. Чкалов…
Сердце ухнуло вниз.
— Что Чкалов?
— Он на заводе. Требует допустить к самолёту. Говорит — сегодня полетит.
Сергей выдохнул. Жив. Пока — жив.
— Соедините меня с заводом.
Щелчки, шорохи в трубке. Потом — голос, взволнованный, незнакомый:
— Товарищ Сталин? Это начальник лётно-испытательной станции Яковлев. Комбриг Чкалов прибыл на завод в шесть тридцать. Требует подготовить И-180 к вылету.
— Машина готова?
Пауза.
— Формально — да. Наземные тесты пройдены. Но товарищ Поликарпов просил подождать ещё неделю. Доводка системы охлаждения…
— Где Чкалов сейчас?
— В ангаре. С машиной.
— Никуда его не выпускать. Я еду.
Дорога от дачи до завода — сорок минут. Сергей смотрел в окно машины, не видя мелькающих улиц.
Пятнадцатое декабря. День, когда в его истории Чкалов погиб. Недоведённый двигатель, отказ в воздухе, вынужденная посадка. Столкновение с препятствием — какой-то сарай или штабель досок. Мгновенная смерть.
Он запретил полёт. Приказал ждать. Чкалов согласился — тогда, в ноябре. Но прошло три недели, и вот — снова рвётся в небо.
Почему именно сегодня? Случайность? Или что-то другое — какая-то сила, которая тянет историю в привычное русло?
Сергей не верил в судьбу. В своём времени — не верил. Случайность есть случайность, совпадение есть совпадение.
Но здесь, в этом мире, в этом теле — он уже не был так уверен.
Завод встретил его суетой. Охрана, инженеры, рабочие — все на ногах. Весть о приезде Сталина разнеслась мгновенно.
Поликарпов ждал у входа в ангар — бледный, осунувшийся.
— Товарищ Сталин, я пытался его остановить. Он не слушает.
— Что с машиной?
— Двигатель… — Поликарпов замялся. — Мы устранили основные проблемы. Перегрев, вибрации. Но система охлаждения — не идеальна. На земле работает, а в воздухе, при максимальной нагрузке…
— Может отказать?
— Может. Пять-десять процентов вероятности.
Один шанс из десяти-двадцати. Русская рулетка.
— Идёмте.
В ангаре было холодно — ворота открыты, декабрьский ветер гулял между стенами. И-180 стоял посередине, серебристый, хищный. Красивая машина — этого не отнять.
Чкалов сидел в кабине. Руки на штурвале, взгляд — вперёд, в пустоту.
Сергей подошёл, остановился у крыла.
— Валерий Павлович.
Чкалов повернул голову. В глазах — упрямство, азарт. И что-то ещё — тоска? Отчаяние?
— Товарищ Сталин. — Он не вылез из кабины. — Приехали запретить?
— Приехал поговорить.
— Говорить не о чем. Машина готова. Я готов. Погода — лётная.
— Поликарпов просит неделю.
— Поликарпов всегда просит неделю. Потом — ещё неделю. Так можно до весны прождать.
— А если машина откажет?
Чкалов усмехнулся.
— Не откажет. Я её чувствую. Она хочет летать.
Сергей смотрел на него — на живого Чкалова, которого в его истории через несколько часов не станет. Герой, легенда, любимец страны. Человек, который не умел бояться.
— Валерий Павлович, — сказал Сергей, — выйдите из кабины. Поговорим.
Чкалов помедлил. Потом — нехотя — вылез, спрыгнул на бетонный пол. Встал напротив Сергея, скрестив руки на груди.
Они отошли в сторону, к стене ангара. Подальше от чужих ушей.
— Зачем вам этот полёт — именно сегодня? Машина никуда не денется.
— Потому что устал ждать, — Чкалов отвёл взгляд. — Я — лётчик, товарищ Сталин. Не чиновник, не преподаватель. Лётчик. А меня держат на земле. Месяц, два, три. Инструктор, говорят. Учи молодых. А я — хочу летать. Сам. Высоко, быстро. Как раньше.
— Перелёт через полюс — это было раньше?
— Полтора года назад. Целая жизнь.
Сергей смотрел на него. Понимал — или пытался понять.
Чкалов был не просто лётчиком. Он был — полётом. Небо — его стихия, его смысл. На земле он задыхался. Медленно, незаметно — но задыхался.
— Валерий Павлович, я понимаю. Но послушайте меня. Вы нужны стране. Живой. Не как памятник — как человек. Через два-три года — война. Большая война. Нам понадобятся лётчики — тысячи лётчиков. И командиры, которые поведут их в бой.
— Я и хочу в бой.
— Бой — будет. Но не сегодня. Сегодня — недоведённая машина с ненадёжным двигателем. Пять процентов вероятности отказа. Один шанс из двадцати.
— Я всю жизнь играю в рулетку. Каждый вылет — рулетка. Такая работа.
— Но есть разница между разумным риском и безрассудством. Подождите неделю. Поликарпов доведёт систему охлаждения. Шансы станут не пять процентов, а полпроцента.
Тишина. Где-то капала вода — с крыши, с труб. Холодный декабрьский ангар, запах масла и металла.
Чкалов смотрел на самолёт. На серебристый фюзеляж, на острый нос, на крылья. Машина, которая ждала его.
Наконец он повернулся к Сергею.
— Хорошо. Неделя. Двадцать второго — я в воздухе.
— Договорились.
Обратно ехали вместе — Сергей предложил подвезти. В машине молчали, каждый думал о своём.
Наконец Чкалов заговорил:
— Товарищ Сталин, почему вам так важно — чтобы я не летал сегодня? Именно сегодня?
