Ренессанс времён застоя - Анатолий Бурак
А в чём-то неуловимом и важном. Мягко берущим за душу, заставляющим сердце биться чаще и — главное! — чётко осознавать собственную нужность и полезность для всех, так или иначе доверившихся мне людей.
Все эти мысли промелькнули в голове гораздо быстрее, чем я их описываю. А тишину, громко и «ненавязчиво», взорвал, переходящий на визг и, грозившийся достигнуть частот ультразвука, вопль незабвенного Георгия Карповича. Который, беззастенчиво пользуясь каждым удобным, и не очень, случаем, постоянно норовил напомнить о себе.
— Да, что вы себе позволяете! — Брызгая слюной, бесновался он. И, заполошно хватая широко раскрытым ртом воздух и, кажется, даже начиная заикаться от охватившего его «праведного возмущения», принялся тыкать в меня пальцем. — Ты! Ты! Ты-ы-ы!
В ожидаемом, и вполне себе прогнозируемом но, тем не менее, всё таки вызвавшем некоторую оторопь ахуе, я начал пятиться назад. (Опять прошу прощения за использование ненормативной лексики). И делал это до тех пор, пока на споткнулся об одно из стоящих у стены кресел и не уселся на задницу.
А Цинёв, потрясая кулаками и кривя в гневе, ставшее в последнее время совсем не симпатичным, (ну, по крарайней мере, на мой субъективный взгляд), лицо, кажется, «просто не находил слов». Но его горящий взгляд был настолько красноречив, что я невольно начал воображать все известные мне «кары небесные». Включающие «семь египетских казней», те самые, пресловутые «десять лет без права переписки» и, безусловно, обязательнвй в подобных случаях, «выговор». С непременным и сиюминутным «занесением в грудную клетку».
Тем более, что «лайт версией» этого «сурового», в кавычках, «партийного наказания», Георгий Карпович как раз и занимался. То есть орал, беспардонно нарушал личные границы и, как понимаю, в своих «влажных юношеских мечах», грезил поаказательно «сжить меня со свету». Чтобы потом, «осознавшего и присмиревшего», заставить служить «Делу Ленина и победе Мировой Революции». Разумеется, на благо и процветание всего советского народа. Особенно отдельного его представителя. Эдакого «праведника», коим, ничтоже сумяшеся, назначил себя сам.
Собственно, других причин для этой, не очень талантливо разыгрываемой трагикомедии я не видел. Привык человек на своей высокой должности к «фсякому разному». Что перед ним все ходят по струнке. Указания выполняются не то, что «мгновенно», а даже «молниеносно». А уж о какой-либо «самодеятельности» или, упаси Всевышний, «инициативе», в последние десять, или даже более лет, «ответственный товарищ» и слыхом не слыхивал.
И тут, откуда ни возьмись, на его, как мне кажется, чуточку параноидальную голову, сваливаемся мы с девчёнками! Заражённые вирусом похуизма, бациллой вседозволенности и вообще, очень смутно представляющие, сколько раз и перед кем делать те самые «Ку».* Если вы понимаете, о чём я. (*Фильм Кин-дза-дза). И да… Опять вынужден извиниться за мой французский.
В общем, малость взбесившегося «Жорика» я понимал. И даже почти не обижался. Ведь, по большому счёту, вреда от него особого не было. А то, что переживает… Ну, так натура у него такая. Беспокойная…
К счастью для всех, держать меня за грудки, вытряхивая душу, и продолжать размахивать кулаками Георгий Карпович перестал. Иначе пришлось бы дать сдачи. А это, как ни крути, не совсем продуктивный метод для налаживания мало-мальски эффективного взаимодействия.
Да и то, что именно его выбрали из огромной кучи народа и включили в число допущенных к прямому взаимодействию с гостями из будущего, говорило о компетентности и, как понимаю, полезности, именно этого, несколько импульсивного и излишне беспокоящегося об «общем благе», партаппаратчика.
Тут, к огромному моему удовольствию, подал голос только что вытащенный с того света, Иосиф Виссарионович. И, конечно же, первым делом озвучил самый очевидный и, можно даже сказать, «стандартный» в таких случаях, вопрос.
— Что здесь происходит? — С не сильным но, явно заметным грузинским акцентом, вежливо, но твёрдо, поинтересовался он.
На что я, высунув голову из под руки Георгия Карпович, брякнул.
— Если коротко, то вы умерли!
И тут же, мысленно правда, шлёпнул себя по голове. Обзывая при этом разными нехорошими словами и, в очередной раз клянясь, что, прежде чем что-нибудь говорить, обязательно буду думать.
— Ну, положим что так… — Пытливо глядя в мои, малость растерянные, глаза, недоверчиво проговорил Сталин. И, кивая на помолодевших Членов Правительства, вскинул брови. — А эти-то тогда, что здесь делают? — И, как понимаю, не найдя лучшего объяснения, высказал страшную но, вполне «очевидную» для него, догадку. — Берия приказал расстрелять?
Посмотрев, в свою очередь, на впавших в состояние «лёгкого ахуя», то есть, простите великодушно, ошарашенных и обескураженных, членов «Совета Двенадцати», я постарался скрыть улыбку. Да уж господа-товарищи… «Здесь вам не тут». И это не «лёгенькое а-та-та», принятое в посление два десятилетия во властном междусобойчике. И даже не «строгий выговор по партийной линии». Грозящий, в худшем случае, отстранением от должности, с последующим и, скорее, больше рассчитанным на публику, чем действительно реальным, отлучением о сытной кормушки. С необязательным и не всегда случающимся, «выходом на заслуженную» и, надо сказать, не такую уж и маленькую пенсию и приписыванию к корыту победнее.
Умел отец народов, мотивировать, расставлять приоритеты и, хочу заметить, что вполоне себе заслуженно, «раздавать сёстрам по серьгам».
А, очень сильно спавший с лица Брежнев, посмотрел на такого же, «бледного как полотно» Андропова, и растерянно захлопал глазами.
Единственным, кто более или менее сохранил самообладание, оказался Арвид Янович Пельше.
— Вы немного не так поняли, Иосиф Виссарионович. — Стараясь скрыть дрожь в голосе, принялся излагать он. — Ваша, вне всякого сомнения, достойная и заслуживающая всяческого уважения жизнь, закончилась «там»… В марте одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего. А сейчас, тысяча девятьсот семьдесят второй. И, благодаря Его Высочеству, прибывшему к нам из начала второй четверти двадцать первого века, мы смогли забрать вас со смертного одра и, как видите, вернуть здоровье и молодость.
«Вот же жук хитровыебарнный». — С некоторой долей негодования, про себя восхитился я. — «И тут примазаться ухитрился»! То есть, простите за мой французский, наглый и без зазрения совести присваивающий себе чужие заслуги, пройдоха.
Но, с другой стороны, выяснять отношения и «тянуть одеяло на себя» не было абсолютно никакого желания. Ведь, в конечном итоге, Сталина мы с девочками вытащили не для себя. Так что, для его скорейшей адаптации и лучшего взаимодействия с новой-старой командой, можно и поступиться собственными заслугами.
К чести Иосифа Виссарионовича, высказывать недоверие он не стал. Как и рвать не себе волосы и совершать прочие, не
