Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

И вот тут-то воевода Репнин замолчал надолго. Он сперва взялся за пирог с требухой, после потребовал горячего сбитня. Тянул время, прикидывая, как ему быть. Он-то с местными купчинами дело имел каждый день и о жадности их знал уж куда получше моего. Потому и не спешил ничего говорить, решая, возможно, ещё и какую позицию занимать. Прежде-то он был сторонником моего лишившегося царского венца дядюшки Василия, однако теперь, когда тот пострижен в монахи, пока ещё не знал, за кого ему стоять. Я же свои притязания на московский престол не озвучил, и тем самым, как мне показалось, заставил Репнина задуматься, а стоит ли вообще меня поддерживать.

— Купцы у нас тороватые да прижимистые, — начал он наконец сильно издалека, — с деньгой за просто так расставаться не станут. Однако ежели общество их убедить, и оно приговорит дать деньгу, так уже никто возражать не станет. Нет тут Садко, чтобы одному противу всего Новгорода ходить да деньгой сыпать.

Вот тут у меня всё внутри вскипело. Остатки личности князя Скопина взбунтовались против слов воеводы. Князь из Рюриковичей должен убеждать купечество — невиданное, неслыханное дело! Урон чести, да что там урон — это ж её просто ногами растоптать, ежели опуститься до переговоров с купцами, кем бы они ни были.

— Оно, конечно, самому тебе, княже, — добавил, обращаясь ко мне Репнин, — нельзя с купечеством сговариваться. Потому надо верного человека найти, чтобы он выкликать начал сбор ополчения и всей земли.

— И одного сбора мало будет, — поддержал его я. — Надо до Земского собора здесь, в Нижнем Новгороде, собирать совет всея земли, чтобы после единой волей противостоять семибоярщине.

— Как ты сказал, княже? — удивился Мосальский. — Семибоярщина? А ведь хорошее слово, подходит к их думе, они её седьмочисленной называют, но семибоярщина намного лучше.

— Совет всея земли, — как будто пробуя слова на вкус повторил за мной Репнин. — Да, и он будет выбирать воевод и решать, что делать и когда выступать на Москву.

И вот тут-то была главная проблема. Ведь могут же выбрать главным воеводой и не меня, а кого-то другого. Того же князя Пожарского или Трубецкого, за которым чем дальше от Москвы, тем сильнее тянется шлейф славы спасителя столицы и всего царства, мне же достанется роль второго или младшего воеводы. И это станет крахом всего ополчения, я был в этом уверен, потому что никто из воевод толком не представляет себе армию, с которой придётся сражаться. Это даже не поляки с их крылатыми гусарами, ведь и у тех основу войска составляет панцирная и лёгкая конница, мало отличающаяся от нашей поместной, только побогаче. Шведы же сильны пехотой, с которой те же хвалёные гусары справиться под Клушиным не сумели. А уж наша поместная конница точно не сладит с ровным квадратами шведских и немецких пикинеров и мушкетёров, прикрытых полковыми пушками. И дело тут вовсе не в какой-то отсталости русского войска, а в том, что главный враг у нас был на востоке и никакой пехотой он не располагал. Для чего заводить пехотные полки, когда лёгкие на ногу крымцы или последние кочевники ногаи приходят стремительными чамбулами и грабят округу. Пешие воины, даже такие дисциплинированные как немецкие или шведские, никогда не догонят их, не сумеют перехватить даже нагруженный награбленным и ясырем чамбул. Не успеют и вовремя выдвинуться врагу навстречу, как казаки и поместная конница. У наших воевод, несмотря на богатый военный опыт, просто не было шанса научиться воевать против немцев или шведов. Даже в Ливонскую войну армия Грозного в основном осаждала города и крепости, ливонцы предпочитали не встречаться с нашими войсками в поле. Время для таких битв придёт позже и врагами в них станут уже не ливонцы, но литовцы, а после поляки, враг привычный и знакомый, с которым избранная тактика работала, пускай и с переменным успехом. Вот только против шведов она не годится никак. Если я сумел побить польскую армию, используя наёмников и собранные из выбранцов пикинерские полки, то Делагарди, отлично знакомый со всеми сильными и слабыми сторонами нашей армии и нашей тактики ведения боя, легко справится с любым из русских воевод. Он знает как против нас воевать, а вот они имеют весьма слабое представление о шведской армии.

— Если кого-то кроме тебя, Михаил, — как будто прочтя мои мысли, обернулся ко мне Мосальский, — выберут старшим воеводой, не будет у нас победы над свеями.

Репнин в этом как будто сомневался, однако высказывать свои сомнения не спешил.

— А коли стал бы ты, княже, — предложил он мне вместо этого, — старшим воеводой надо всем земским ополчением, так что бы делать стал?

— Сперва созвал бы побольше посохи, — начал перечислять я, потому что уже давно думал над этим, — и вызвал из слободы служилых немцев, поставил бы над посохой головами, чтобы гоняли её в хвост и в гриву, делали хотя бы какое-то подобие свейских пикинеров. Долгих спис[1] бы для них велел побольше наделать да топориков, чтобы отбиваться, когда до съёмного боя дойдёт. А как посоха ходить научится да строй держать, тогда вместе со стрелецкими приказами их на хитрости военные натаскивать по научению, что в Нижних Землях выдуманы. На то у нас вся зима и большая часть весны будет, потому как в поход выступать прежде чем реки вскроются нельзя. И как сойдёт лёд, так берегом Оки, а после Клязьмы идти к Москве всем миром.

— Наслышан я, княже, — кивнул Репнин, — что ты посошной ратью с долгими списами бил ляхов, и когда на службе у царя нашего был, и после когда в Литве великим князем стал. Добрая по тебе, как о воеводе слава идёт, и знаю я, что ты, а не князь Дмитрий Трубецкой с меньшим братом царя Москву спасли. И сразу скажу я тебе, что стану выкликать тебя первым воеводой и первым придут к тебе и булаву тебе протяну.

— Ты как будто недоговорил, Александр, — глянул я ему прямо в глаза, — уважь князя, закончи речь свою.

— Горькие слова будут, — заявил мне Репнин, — не захочешь ты слышать их.

— Горькие слова, — ответил я, — как лекарство, очень хорошо от головокружения помогают, говорят, получше порошков, какими немецкие доктора нас пичкать любят. Хочу