Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
— Выкликну я тебя первым воеводой, — повторил, собираясь с мыслями, Репнин, а после как в омут головой ухнул. — А коли в цари захочешь, то не отдам за тебя своего голоса на Земском соборе, уж прости, княже.
— Это коли захочу, — усмехнулся я, — а допрежь того надо нам сперва моего собинного дружка Делагарди победить да короля свейского, потому как этот лев на что пасть разинул, в то когтями вцепится и выдирать то придётся нам из его когтей. Тебе же, Александр, за откровенность спасибо. И ещё так скажу, сам в цари выкликаться не стану, только если земля решит меня выкликнуть, противиться не буду. Потому как один человек против всей земли идти не должен.
Репнин снова надолго замолчал, теперь даже не пытаясь прикидываться, что ест или пьёт. Молчали и мы с Мосальским, потому как все слова уже были сказаны и добавить вроде и нечего. Но и просто так уходить не спешили, чтобы не расстроить воеводу и тот не мог бы подумать, что нам пришлось не по душе его гостеприимство.
Наконец, Репнин опомнился и предложил нам располагаться у него и гостить сколько нам будет угодно. Лишь после этого мы покинули воеводские покои, оставив Репнина раздумывать дальше, и отправились следом за слугами в приготовленные уже для нас комнаты.
[1] Копьё долгая списа или просто долгая (длинная) списа — русское название пехотной пики
* * *
Несмотря на горькие слова, высказанные воеводой, уже на следующий день он развёл бурную деятельность. Первым делом зазвал в гости на обед всю купеческую старшину Нижнего Новгорода. Но ими одними не ограничился, пригласив ещё и строгановских людей, что представляли в городе интересы этой богатой семьи, крепко державшей в своих руках всю сибирскую торговлю. Именно их караваны везли в Москву пушную казну. На том же обеде присутствовали почётными гостями и мы с князем Мосальским. Конечно, скорее в роли свадебных генералов, хотя именно в нашу честь и задал пир воевода Репнин, и в нашу честь поднимали кубки с вином и мёдом и провозглашали здравицы. Это были смотрины, чтобы купеческая старшина и строгановские люди поглядели на нас, а потому и нам с князем Мосальским нельзя было оставаться в долгу. На каждую здравицу в нашу честь мы отвечали, благодаря за гостеприимство и щедрость не одного лишь Репнина, но всю землю нижегородскую. Пользуясь памятью князя Скопина, я старался ввернуть в здравицы и застольные разговоры слова о первом нижегородском ополчении, которым командовал нынешний муромский воевода Алябьев. Мосальский тоже в долгу не оставался и говорил даже краснее меня, ибо склонность к этому, видимо, имел, за что я ему было благодарен. Он всё время к месту вспоминал о любви к Отчизне и том, в каком плачевном состоянии она сейчас находится, но при этом ничего не предлагал, предоставляя купцам самим делать выводы.
— Две главы у орла на гербе царском, — говорил Мосальский, — а ныне на Москве семь голов боярских всё решают, да решить не могут никак. Кому продать престол да шапку Мономаха подороже или кого из своих вознести.
— Читывали, — кивали в ответ купеческие старшины, — грамоты от патриарха нашего да из Троицкого монастыря. Всё там описано как ты, князь, говоришь.
— Рвут державу Рюриковичей, — продолжал Мосальский, — на куски, будто тряпицу красную. Свеи с севера подбираются.
— Их царь Василий сам землями одарил, — вступил в разговор один из купцов, — а после обманом решил обещанного не давать. Так в среде нашей, купецкой, не поступают, чести то урон великий.
— За то царь и поплатился, — отрезал Мосальский, — и грехи теперь в Чудовом монастыре замаливает вместе с братом своим — корыстолюбцем Дмитрием. Но свейский король всё шире пасть свою разевает на русские земли. Мало ему Карелы да Новгорода обещанных, мало ему того, что брат его стать царём русским может, дай ему волю он весь север к рукам приберёт. Ямгород, Копорье, Ивангород, Гдов, Ладогу — все эти города уже своими свейский король считает. А теперь и к Пскову подбирается.
— Во Пскове сызнова объявился вор, — напомнил тот же купец, как будто взявшийся говорить от лица всего нижегородского купечества, — требует к себе жёнку свою с сынком.
— И к ним атаман Заруцкий со своими казаками уже спешит, — ответил ему уже я, — чтобы снова длить смуту на земле русской. Будто мало семибоярщины, — я решил пустить этот удачный термин в народ, — так ещё один вор на престол московский залезть желает.
— И как скажешь, княже, — обратился ко мне всё тот же купец, по виду человек довольно среднего достатка, однако с какой-то прямо несгибаемой волей во взгляде, видимо, благодаря этому качеству он и стал голосом всей нижегородской старшины, даже строгановские люди предпочитали помалкивать и слушать его, — будет с того толк?
— Даже если с ним Трубецкой да Ляпунов, рязанский воевода, пойдут, — заявил я, — со всеми стрельцами московского приказа, да теми, что у самого Трубецкого были, не побить им свеев под Псковом.
— Так уж сильны свеи? — усомнился кто-то из строгановских людей, решив-таки нарушить молчание. — Ляхов-то побили, слава Господу, — он широко перекрестился, — так отчего бы и свеев не побить теперь?
— А кто ляхов бил? — напомнил ему, и всем собравшимся я. — Или веришь ты, что Трубецкой с князем Дмитрием Шуйским спасли Москву в Коломенской битве? А были там и свеи да прочая пешая рать наёмная, и они великий урон ляхам учинили и там, и допрежь того под Смоленском и под Клушиным. Без них не побить нам было ляхов, потому и говорю, побьют свеи Заруцкого с его казаками да стрельцов с детьми боярскими.
— А нам как же с теми свеями воевать? — снова вступил со мной в спор нижегородский купец. — Коли они так страшны, так и драться против них нельзя нам, выходит?
— Драться можно против всякого врага, — с нажимом произнёс я, — и бить всякого, но не вот так как Заруцкий, по-казачьи, собраться да и рвануть в поход, а подготовившись да по-умному. Тогда, даст Бог, — перекрестился я, — и победа будет. Но дастся она кровью
