Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
Я слушал его вопли и сохранял на лице выражение добродушной заинтересованности, словно наблюдал за редким зоологическим явлением, вроде спаривания капибар. Когда он выдохся и замолчал, тяжело дыша и хватая ртом воздух, я покачал головой:
— Очищение, значит, — произнёс я задумчиво. — Красивое слово. А скажи–ка, «очиститель», почему ты в передовые части Вермахта не записался? Чего пошёл в диверсанты? Почему выбрал самую грязную работу — связных на тыловой дороге резать, а?
Он не ответил, только смотрел на меня с невыразимой ненавистью. Я продолжал, всё тем же обманчиво–ленивым тоном:
— А я тебе скажу, почему. Потому что у тебя кишка тонка на честный бой против нас выйти. Ты же нас боишься, Птицын. Всегда боялся, с самой Гражданской. Ты испугался ещё тогда, в двадцатом, когда твой хвалёный Марковский полк драпал от красных, бросая обозы и артиллерию. Ты испугался, когда грузился на пароход, лишь бы не остаться на родной земле. И сейчас ты тоже испугался — именно поэтому ты не пошёл в обычную пехоту, а спрятался за спины таких же перебежчиков. А как только напоролся на достойного противника — сразу всё слил. Мы вас шестерых вдвоём размотали, без собственных потерь. Два молодых пацана, по сути. Ты не воин, Птицын. Ты падальщик. Шакал.
Я решительно взял с земли «Наган» и поднялся. Птицын смотрел на меня, и в его серых, водянистых глазах читалось что–то похожее на облегчение. Он думал, что сейчас я отдам ему револьвер, как обещал, и он сможет уйти сам, красиво, как офицер. Он уже представлял себе этот момент — последний выстрел, и всё, и нет больше ни боли, ни страха, ни позора. Но он ошибался. Никакого «благородного ухода» для него не будет. Я и не собирался давать ему этот шанс — с самого начала не собирался. Моё обещание было всего лишь приманкой, на которую он, мучимый страхом медленной смерти, жадно клюнул. Всё, что ему светило, — это казнь за предательство своей страны и своего народа. И я должен провести ее собственноручно.
— Сдохни, мразь! — сказал я и нажал на спуск.
Грохнул выстрел. Пуля вошла ему в живот. Птицын дёрнулся, захрипел и затих, уставившись в небо остановившимся взглядом. Я бросил «Наган» ему на грудь — старый револьвер с костяными накладками, хранивший память о его прошлом, отныне будет лежать с ним в сырой земле.
Я постоял над трупом, прислушиваясь к своим ощущениям. Внутри было пусто. Ни радости, ни торжества, ни сожаления. Просто констатация факта — одним врагом стало меньше. Третье правило выполнено. За спиной не осталось живого врага, который мог бы выстрелить в спину.
На звук выстрела прибежал Олег со «светкой» наизготовку.
— Кто стрелял? — его взгляд упал на труп предателя.
— Диверсант… умер! — усмехнулся я. — Но успел рассказать много интересного. Пошли, надо проверить грузовик. А потом — дальше! И так времени много потеряли.
Лес звенел тишиной. Солнце уже начало клониться к закату, пробиваясь сквозь кроны длинными, косыми лучами, похожими на золотые шпаги. Пахло смолой и увядающей лесной геранью. Где–то совсем близко, в кустах, громко и требовательно затрещала сорока.
Мы подошли к грузовику, стоящему метрах в тридцати от места засады, «мордой» в кусты. «Опель–Блитц», трёхтонный, с характерным тупым носом и зигзагообразной эмблемой на капоте. В лобовом стекле зияла пробоина от пули, на водительском сиденье запеклась лужа тёмной крови. В кузове, крытом брезентовым тентом, я обнаружил армейскую рацию «Телефункен» в металлическом кожухе, с гарнитурой и запасными лампами, а также несколько ящиков с боеприпасами — патроны для «ППД», гранаты «М–24» с длинными деревянными ручками, и два пулемёта «ДП–27», снятые, видимо, с мотоциклов связных. Возле рации лежал немецкий офицерский планшет — из черной эрзацкожи. Я раскрыл его — внутри, как и говорил Птицын, обнаружилась карта этого района с нанесёнными на неё условными знаками — местами укрытий и схронов. Там же увидел несколько блокнотов — как чистых, так и с шифрами.
Всё это богатство следовало доставить в штаб — пусть изучают. Но сейчас у нас было четкое определенное задания.
— Олег, слушай сюда! — сказал я товарищу, вылезая из кузова. — Нам бы, по–хорошему, надо похоронить своих и убрать чужих. Но времени на это нет. Сделаем так: я сейчас выгоню на дорогу этот катафалк, мы погрузим в него трупы и оружие, и поедем в Кобрин. Там сдадим «кому надо»!
— А мотоциклы бросим? И свой тоже? — деловито уточнил Олег, даже и не подумав оспаривать мой приказ.
Я мысленно чертыхнулся. Оставлять на дороге четыре исправных мотоцикла с полными баками горючего — пример настоящего вредительства. Бросать такую ценную технику — недопустимо. Но и тащить их с собой мы не могли.
— Мы их припрячем, — решил я. — Замаскируем в лесу, а потом, если будем возвращаться этой дорогой, заберём. Или сообщим в штаб, чтобы кого–нибудь прислали.
Орлов молча кивнул и посмотрел на меня с тем особым выражением, с каким смотрит солдат на командира, которому доверяет. Но все же спросил:
— А по нам не будут стрелять, если мы приедем в Кобрин на немецком грузовике?
Я с досадой шлепнул себя ладонью по лбу — туплю, никак не привыкну к новым условиям реальности — это в моем времени производитель автомобиля не имел большого значения — никто не удивлялся «иномарке», но здесь…
— Тогда так: прячем грузовик и лишние мотоциклы, едем на своем! — я второй раз за минуту переиграл задумку. — Загоним поглубже в лес, чтобы с дороги видно не было. Давай, за работу
Мы работали быстро и сноровисто, словно всю жизнь только этим и занимались. Три мотоцикла — два с колясками и один без — мы откатили в лес и спрятали за густым ельником, метрах в двадцати от дороги. Замаскировали ветками, присыпали прошлогодней хвоей, чтоб не блестели металлические части на солнце.
Потом я подогнал грузовик к месту засады, Олег зацепил тросом бревно и я сдернул его в сторону. На загрузку в кузов трупов ушло еще полчаса. Но зато на месте боя не осталось никаких следов, кроме стреляных гильз и дырок от пуль в стволах деревьев. Для «Опеля» нашлось подходящее местечко в полукилометре дальше — узкий проем между соснами уводил в глубину леса метров на сорок.
— Всё, Олег, на сегодня хватит.
