Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
— Надо же, угадал, — тихо рассмеялся я. — А в белой армии ты, наверное, штабс–капитаном был? Хотя, нет — не по возрасту — скорее всего, поручиком?
Он молча смотрел на меня около минуты, переваривая услышанное, и в глазах его читалась напряжённая работа мысли — диверсант пытался понять, откуда мне известно его прошлое. Потом, видимо, решив, что разоблачение уже состоялось, он процедил сквозь зубы, и каждое слово сочилось ядом:
— Заткни пасть, большевистский выродок. Не смей со мной так разговаривать. Ты — никто. Ты — быдло, плебей, мусор. Вы все — скоты, которых нужно резать, как баранов. И резать вас — одно удовольствие. С утра уже десяток в «штаб Духонина» отправил. Жаль, тебя не успел.
Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается волна какого–то спокойного, холодного презрения. Я много повидал врагов за свою жизнь. Идейных, продажных, просто заблудших. Но такие, как этот — бывшие свои, сознательно переметнувшиеся на сторону врага, — вызывали во мне чувство брезгливого отвращения. Не ненависти, нет. Именно брезгливости, как к таракану, которого надо раздавить, чтобы не разносил заразу.
— Не успел? Да просто у тебя ничего не вышло, Птицын!– сказал я, и в моём голосе прозвучало столько откровенной насмешки, что он аж зубами скрипнул. — Обосрался ты, и помощнички не выручили, все сдохли! Ладно, рассказывай…
— Ничего я тебе не скажу, сука краснопузая, — перебил он меня, кривясь от унижения и боли. — Немедленно перевяжи меня, как положено и вези в госпиталь!
Он произнёс это с таким апломбом, с такой непоколебимой уверенностью в своём праве требовать, что я на мгновение даже опешил. Вот это наглость.
— Ага, уже бегу, волосы назад, — медленно протянул я, не скрывая издёвки. — А харя у тебя не треснет, Птицын? С чего ты взял, что я потащу тебя в госпиталь? Ты ж только что хвастался, как моих соотечественников резал. Теперь полежи, подумай о жизни.
— Я военнопленный! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Ты обязан оказать мне медпомощь и обращаться гуманно! Есть конвенции!
— Ты не военнопленный, ты бандит с большой дороги, пойманный с поличным! — сказал я спокойно, почти буднично. — Ты переодет в чужую форму, ты убивал исподтишка, без соблюдения правил. Во все времена таких упырей вешали на ближайшем суку без суда и следствия. И ты ещё смеешь мне про конвенции вякать?
— Ты не имеешь права проводить бессудные казни, краснопузый! — злобно прошипел диверсант, но в его голосе послышалась не прежняя спесь, а что–то похожее на страх.
— Ну, вешать я тебя, конечно, не буду, — продолжил я тем же ровным, почти дружелюбным тоном. — Я тебя даже пальцем не трону, Птицын. Вот тебе моё слово. Я просто оттащу тебя подальше в лес, чтобы прохожие не обидели, и привяжу к дереву. Крепко привяжу, не сомневайся. Так что поживёшь ещё. Часов двенадцать, я думаю. Глядишь — к утру преставишься.
— Чтоб тебя раздолбило железным дрыном через жопу в рот! — выкрикнул он с такой яростью, что на губах выступила пена, смешанная с кровью. — Чтоб ты в нужнике утонул, сволочь! Чтоб тебя черви живьём сожрали!
— О, как поэтично, — я восхищённо покачал головой. — Образно. Ярко. Сразу видно тонкое дворянское воспитание. Привык, мудила, на денщиков орать.
— Ты, коровья морда, мне угрожать вздумал? — прохрипел он, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. — Да я таких, как ты, под Волновахой пачками в расход пускал. Тебе меня не сломать, щенок.
Я пропустил эти слова мимо ушей — что толку слушать пустые оскорбления — и достал из кармана «Наган», который нашел в кобуре Птицына при обыске. Револьвер был царского образца, со стертым до голого металла воронением, с костяными накладками на рукоятке, потёртыми и пожелтевшими от времени. Я покрутил его в руках, любуясь, как солнечный луч играет на стволе.
— Смотрю, у тебя старый «Наган», — задумчиво произнёс я. — Небось, с Гражданской его таскаешь? Смотри–ка, сохранил. А ты, выходит, сентиментален, Птицын. Память о прошлом хранишь.
Он молчал, сверля меня взглядом. Я, не торопясь, вынул из барабана шесть патронов и сунул их в карман. Потом взвел курок и положил револьвер на землю ровно посередине между нами
— Хочешь, оставлю его тебе? — спросил я вкрадчиво, почти шёпотом. — С одним патроном. Уйдёшь сам, быстро и легко. Как и полагается русскому офицеру.
В его серых глазах мелькнуло удивление, а потом что–то вроде понимания. Он решил, что я хочу сыграть в благородство. Но он ошибался — этим жестом я не проявлял к нему уважения — я не уважал предателей. Я предлагал ему сделку. Холодную, расчётливую сделку, в которой его смерть была лишь разменной монетой.
— Или мне пристрелить тебя, как бешеную собаку? — надавил я.
— Думаешь, я боюсь смерти, краснопузый? — произнёс он с отвращением. — Я её давно принял. Ещё тогда, в двадцатом, в Крыму, когда мы грузились на пароходы. Но умирать от рук такой твари, как ты — оскорбительно.
Он помолчал, глядя на ветки сосны, нависавшие над нами. Потом посмотрел на револьвер, лежащий на траве, и я понял — он сломался, он предпочтет быструю смерть мучительной многочасовой агонии.
— Что ты хочешь знать, щенок? — спросил он после долгой паузы, и голос его прозвучал глухо, словно из–под земли.
— Вот это деловой разговор, — я с улыбкой кивнул, доставая из подаренного Недвигиным планшета блокнот и карандаш, и готовясь записывать. — Назови состав группы, поставленные задачи, позывные и места схронов. Расскажи, сколько ещё таких шаек действует в нашем тылу. И о планах немецкого командования — всё, что знаешь.
— Моя группа — восемь человек. Действуем автономно. Я — командир, — нехотя проговорил Птицын.
— Восемь? Но здесь только шестеро было? Где еще двое? — спросил я, непроизвольно оглянувшись, словно «потерянные» диверсанты уже подкрадывались с тыла.
— Двое погибли при нападении на одного из делегатов связи, — сквозь сжатые зубы признался диверсант. — Тот оказался не робкого десятка — успел выстрелить, прежде
