Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
Дорога снова легла под колёса. Мотор ровно гудел, в коляске побрякивали диски. Олег внимательно следил за обстановкой, поводя стволом пулемета. Впереди нас ждал мост через Риту. И дальше, километров через тридцать — Кобрин. Я знал, что чем ближе мы будем подъезжать к городу, тем выше шанс нарваться на новую засаду. Но пока впереди, насколько хватало глаз, не было видно ни души. Только шоссе, да тёмные стены леса по сторонам. Солнце клонилось к закату, удлиняя тени и окрашивая облака в нежно–розовые тона, и я подумал, что этот долгий день, двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого, наконец–то подходит к концу. Как же я ошибался…
Глава 8
Шоссе тянулось на восток, практически прямое и пустынное, словно вымершее. Солнце уже опустилось к верхушкам сосен, и длинные тени легли поперёк дороги, делая её похожей на полосатую ленту. Где–то за лесом, на севере, в районе Бреста, я услышал что–то похожее на раскаты грома — там долбили десятки крупнокалиберных орудий, перемешивая с землей защитников Крепости. Но здесь, на шоссе, пока что было тихо.
Я вёл мотоцикл на скорости около сорока–пятидесяти километров в час, до рези в глазах вглядываясь вдаль, чтобы вовремя успеть заметить новую опасность и иметь возможность съехать в лес. Орлов периодически начинал клевать носом, убаюканный кажущимся спокойствием и покачиванием коляски, и мне приходилось то и дело толкать его локтем — сейчас нельзя расслабляться.
Лес по обеим сторонам дороги постепенно редел, уступая место низкорослому кустарнику и молодым берёзкам. Запахло сыростью, тиной, холодной свежестью — впереди нас ждала река Рита. Начался пологий спуск. Я выключил двигатель и покатил по инерции, на нейтралке, прислушиваясь. И за небольшим поворотом, скрытом кустами, уловил громкие голоса и позвякивание металла.
— Олег, — тихонько позвал я. — Просыпайся!
Орлов встрепенулся, и сразу положил палец на спусковой крючок «дегтяря».
— Я не спал! — сонно моргая, сказал товарищ. — Что там?
— Пока не знаю. Будь готов.
Мы выкатились из–за поворота, и я увидел мост. Он был деревянным, метров пятидесяти длиной, на массивных сваях, с тремя пролётами. Брёвна потемнели от времени, перила местами покосились, но выглядел он добротным, способным выдержать и грузовик, и танк — не те громадины из моего времени, а нынешние, весом тонн по двадцать–двадцать пять. Вода в Рите казалась серо–стальной, только на стремнине поблескивали белые барашки.
Я притормозил, пытаясь разглядеть, что происходит на противоположном берегу — там шла какая–то возня, мелькали фигуры в военной форме цвета хаки, раздавались громкие окрики и звяканье железок. Присмотревшись, я понял: идет разгрузка машин — у самого въезда на дощатый настил, стояли две полуторки, набитые каким–то добром. Возле них суетились примерно с десяток бойцов с чёрными петлицами. Они вытаскивали из кузовов большие катушки с огнепроводным шнуром, и плоские деревянные ящики с ручками, в каких обычно перевозят взрывчатку. Скорее всего, сапёры собирались минировать мост.
Я почувствовал, как холодок пробежал по спине — большой вопрос: это наши или опять чужие? Логично предположить, что немцам этот мост был нужен неповрежденным. Да и выглядели красноармейцы довольно привычно — в мятых выгоревших гимнастерках, в пилотках набекрень, в ботинках с обмотками. Значит, все–таки наши.
Я уже собирался запустить двигатель, когда из придорожных кустов раздался резкий, властный окрик:
— Стоять!
Голос был молодой, уверенный. Я машинально вжал голову в плечи, инстинктивно пригибаясь, и бросил взгляд влево, откуда кричали. Сначала ничего не увидел — только густую стену папоротника, высотой почти по пояс. И рядом — кусты дикой малины. И вот как раз из них, почти у самой земли, торчал ствол пулемёта, увенчанный конусовидным пламягасителем — наш родной «ДП–27». Рядом, по обе стороны, матово блестели стволы двух винтовок «СВТ»'. Три стрелка на дистанции в десять метров — они из нас решето сделают, прежде чем я успею спрыгнуть — даже дергаться бессмысленно,
Там, в зарослях, находился замаскированный наблюдательный пост — «секрет», как это называли в уставах. Настолько грамотно оборудованный, что его было невозможно заметить с дороги, пока не подойдёшь вплотную.
Я замер, держа руки на виду. Орлов тоже застыл, его пальцы, сжимающие приклад, буквально побелели. Он явно очень хотел садануть по кустам длинной очередью, но ждал моей команды. Молодец…
— Не дёргайся, — едва слышно сказал я. — Медленно убери руки с пулемёта и положи на борт коляски.
Орлов послушался, сообразив, что сейчас любое резкое движение может быть воспринято как угроза. А мы не хотим погибнуть от своих.
Зашуршало с правой стороны. Я скосил туда глаза, не поворачивая головы. С другой стороны дороги, из примерно таких же зарослей дикой малины, почти не задевая ветки, видимо по заранее проделанному узкому проходу, выбрался человек и направился к нам неспешным, но уверенным шагом. На нём была обычная гимнастёрка защитного цвета, тёмно–синие галифе, сапоги со смятыми «гармошкой» голенищами, фуражка с зелёным верхом — пограничник. На петлицах два «кубаря» — лейтенант. Молодой парень, лет двадцати пяти. Лицо загорелое, обветренное, с ранней сеточкой морщин у глаз, курносый нос, светлые брови. Форма довольно чистая, но явно ношеная, выцветшая, на коленях галифе заметны пятна пыли.
В руках он сжимал «ППД», но, в отличие от давешних диверсантов, не постеснялся держать нас на мушке — палец на спусковом крючке, готов к мгновенному выстрелу. Однако лицо у пограничника было не злое, не хищное — просто сосредоточенное — он не хотел нас убивать, просто делал свою работу. Но был готов к любым неожиданностям.
Я выдохнул. Это свои. Точно свои.
Лейтенант подошёл на расстояние двух метров, остановился. Автомат не опустил, внимательно рассматривая нас, наше оружие и мотоцикл. Наконец, убедившись, что мы ведем себя смирно и прямо сейчас не кинемся в драку, пограничник сказал с нотками напряженности в голосе:
— Я лейтенант погранвойск Терентьев. Ваши документы!
— Я красноармеец Сошников, семьдесят пятая стрелковая. Документы в нагрудном кармане, — сказал я спокойным, ровным голосом, без тени вызова или страха.
И медленно, очень медленно, чтобы не вызвать огонь, достал из нагрудного кармана комсомольский билет. Развернул его и протянул лейтенанту. Орлов в коляске молчал, смотрел на лейтенанта круглыми глазами, и я чувствовал, как он встревожен — костяшки пальцев побелели, когда он сжимал борт
