Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
Стены окопа укреплены плетнем и кольями. Пахнет порохом, потом и кровью. Тяжелый дух. Тошнотворный.
Под ногами перекатываются стреляные гильзы. Латунные. Не автоматные — длинные, винтовочные.
Руки автоматически зашарили по груди. Разгрузка. Где разгрузка? Где магазины к автомату, где подсумки с «РГД–5»?
Ничего.
Пусто.
Пальцы нащупали на животе только широкий кожаный ремень. С обычной рамочной однозубой пряжкой. На ремне висели две небольшие кожаные сумочки. С металлическими шпеньками. Патронташи?
Я рванул клапан одного. Пальцы дрожали. Ногти скребли по коричневой коже.
Патроны.
Блестящие латунные гильзы. Закреплены на металлической планке. Так это же обойма для винтовки Мосина!
Я пошарил в патронташах и обнаружил еще одну обойму. Всего десять патронов? И всё? Я привык таскать на себя не меньше шестисот — десять магазинов по тридцать, плюс еще триста штук в пачках в рюкзаке. А это — курам на смех — на две минуты боя!
Так, патроны–то есть, а где винтовка? Где, мать ее, винтовка? Винтовки рядом не было.
Меня начало трясти. Крупной, лихорадочной дрожью. Всё–таки контузия. Или что–то похуже. Мне это всё мерещится!
Но танковые двигатели ревели все ближе. И гусеницы лязгали. Земля под ногами завибрировала. Со стен окопа тонкими струйками посыпалась комья. Но звук движков был какой–то… тихий. И тонкий. Тысячесильные танковые дизели ревут раз в пять громче и басовитее.
Я выглянул из окопа.
И замер.
По полю ползли танки.
Серые. Угловатые. С плоскими башнями. Из которых торчали короткие пушки, похожие на обрубки сигар. Броня густо утыкана заклепками. С крестами на бортах.
Я знал технику врага. Мог легко опознать «Леопарды», «Абрамсы», «Челленджеры», «Т–64», «Т–72». Видел всё, что только можно: от ржавых «шайтанмобилей» до современных «БМП», увешанных динамической защитой.
Но эти были другие. Не из нашего времени. Похожие на довоенные чешские танки, доставшиеся Вермахту. Европейцы подкинули своим клевретам старьё со свалки?
Однако «старьё» упорно продвигалось вперед. Я завороженно смотрел, как они переваливаются через воронки. Как при этом задирается корма, а нос клюет в землю. «РПГ»! Мне нужен «РПГ». Для этих допотопных коробочек хватит простой «семерки» — ничего, даже отдаленно похожего на защитные экраны, на танках не было.
Но не было под рукой и гранатомёта.
Внезапно из какой–то воронки выскочил парень в старинной форме — гимнастерке без погон и стальном шлеме. Он дико заорал и метнул в ближайший танк гранату на короткой ручке. Целился в гусеницу, но промахнулся — граната попала в борт и отскочила. Парень не успел залечь — его посекло осколками. А танк даже не замедлился.
Это была вполне реальная смерть. Прямо на моих глазах. Холодок пополз по спине. Контуженый мозг отказывался принимать реальность.
Но думать было некогда — я пригнулся и побежал по окопу. Надо найти оружие. Любое. Хоть лопату.
И буквально метров через двадцать, в стрелковой ячейке наткнулся на бойца. Совсем молодого — лет двадцати. Лицо бледное, усыпано веснушками. Глаза закрыты. На груди расплывалось огромное кровавое пятно. Но живой — дышит еле–еле. Пуля вошла куда–то под ключицу и вышла в спине? Или застряла внутри. При каждом вдохе на ране надувался небольшой красный пузырь. Ранение легкого. Плохо.
На нем старинная форма — хлопчатобумажная гимнастерка. Когда–то оливково–зеленая — ткань выгорела на солнце. На расстегнутом воротнике — большие красные нашивки. На них — эмблема в виде скрещенных винтовок и малиновые квадратики. «Кубари»! Это — «кубари» — вспомнил я. По два «кубаря» на петлицах — лейтенант.
В правой руке парень сжимал револьвер. Не пистолет. Именно револьвер. Классический «Наган». В левой руке — граната. Не «лимонка» и не «эргэдэшка», — цилиндрический корпус на короткой ручке. «РГД–33». Я видел такие в учебниках по минно–взрывному делу. Я вспомнил, что способ подрыва у нее был заковыристый: надо повернуть предохранительную чеку на ручке так, чтобы появился красный маркер на рукоятке, а потом бросать как можно более энергично — ударник соскакивал с боевого взвода только от резкого движения.
Я присел рядом с умирающим лейтенантом. Он открыл глаза, мутные от боли. Взгляд сфокусировался на мне. В нем не было страха. Только усталость и какая–то просьба. Губы зашевелились. Но вместо слов — только кровавый пузырь в уголке рта. Лейтенант вздрогнул и обмяк, пузырь на губах лопнул, по подбородку побежала тонкая красная струйка. Отмучился, бедолага.
А гул танковых моторов стал невыносимым. Земля дрожала. Гусеницы лязгали совсем рядом. Один из танков шел прямо на наш участок окопа.
— Извини, брат, — сказал я и разжал его пальцы. Они были холодные и влажные. Забрал «Наган». Забрал гранату.
Прокрутил барабан — полный, семь патронов. И граната? Тоже готова к бою — запал установлен.
Выглянул из окопа — танк был совсем рядом. Метрах в двадцати. Отсюда он казался огромным. Угловатая башня с наклонными бронелистами. Короткая 37–мм или 45–мм пушка. На бортах черные кресты с белой окантовкой — «балкенкройцы». И заклепки!
Пулями его не взять. Бросить под гусеницу гранату? Можно. Но даже если попаду — он просто встанет.
Так как же мне тебя уничтожить, железное чудовище?
Я знал, что обзор из любого танка — дерьмо. Механик–водитель видит только узкую полоску перед собой, командир в башне — чуть лучше. Вот поэтому танкисты периодически, рискуя собой, высовываются из башенного люка — чтобы нормально оглядеться и оценить обстановку, а не через мутный триплекс.
А из этого танка, наверное, вообще почти ничего не видно — смотровые щели узкие. А вот крышка люка слегка подскакивает — он просто прикрыт, но не зафиксирован.
Решение созрело мгновенно — залезть на борт. Кинуть гранату в башенный люк.
Все просто.
Но это безумие.
Однако другого выхода нет.
Я сунул «Наган» за пояс. Сжал в правой руке гранату.
Танк поравнялся с окопом. Теперь я мог разглядеть каждую заклепку на борту. Серый металл. Сколы краски. Ржавые подтеки у выхлопной трубы.
Я выдохнул. И рванул вверх.
Внезапно тело сработало, как распрямившаяся пружина. Как будто мне не было пятидесяти лет. Словно мне сейчас двадцать. Сапоги скрежетнули по броне. Я схватился левой рукой за какую–то скобу на башне. Металл обжег ладонь, горячий, как сковородка. Ноги едва уместились на узкой надгусеничной полке.
Танк качнуло при наезде на бруствер. Меня мотнуло, как тряпичную куклу. Пальцы левой руки скользнули. Ногти обломались о сталь. Я еле удержался. В глазах потемнело от напряжения. Но я подтянулся и влез на крышку моторного отделения.
В башне раздались крики.
