Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
— Ну что, Володь, — сказал он, наконец решившись. — Давай я тебе объясню ситуацию. А то ты сейчас, как дитё малое. А враг не ждет.
Я только кивнул, продолжая уплетать за обе щеки чудесные пирожки, даже не понимая, из чего состоит начинка. Вкус еды еще не восстановился.
— Значит так, — сержант понизил голос. — Мы с тобой служим в 54–й отдельной разведывательной роте 75–й стрелковой дивизии. Которая входит в 28–й стрелковый корпус 4–й армия. Вспоминаешь?
Я покачал головой.
— Ясно. Ну, слушай дальше. Комвзвода у нас… был… лейтенант Дроздов. Он погиб полчаса назад. «Наган» у тебя за поясом — судя по всему — его. Не дергайся, оставь себе. Комроты — капитан Тарасов. Он был ранен на рассвете, но остался в строю, с нами, стало быть. Командир он неплохой, но как человек — говнистый. Всё у него по правилам должно быть. Наша рота в батальон или полк не входит, а подчиняется непосредственно штабу дивизии. Комдив — генерал–майор Недвигин. Хороший мужи… мужчина, — сержант явно хотел сказать «мужик», но постеснялся так назвать генерала. — Мы стоим на позициях около городка Малорита. Это южнее Бреста, километров сорок. Левый фланг Брестского оборонительного района. Что–нибудь вспомнил?
Я кивнул.
— Брест и Малорита. В Бресте вроде бы какая–то старая крепость есть, а в Малорите штаб дивизии стоял?
— Верно! Ну вот — начинаешь потихоньку отбитые мозги в кучку собирать! — обрадовался сержант, но под осуждающим взглядом Орлова поперхнулся и добавил официальным тоном: — В смысле — хорошо, что память возвращается.
— А какая обстановка на… фронте? — осторожно подбирая слова, спросил я.
— Похоже, что это уже… война! — тяжело вздохнул Зимин. — Для провокации как–то всё… слишком! Немцы переправились через Буг сегодня утром, в четыре часа. Сразу в нескольких местах. Связь с командованием сразу пропала. Что происходит на других участках границы… в смысле — фронта, мы не знаем. Один из стрелковых полков дивизии окружен недалеко от берега. Мы предприняли несколько контратак, но так и не смогли сбросить немцев с плацдармов. Недвигин приказал отступить на запасные позиции. И с восьми утра мы отбиваемся здесь.
— Сильно фрицы напирают? — спросил я. Голос постепенно окреп и стал немного увереннее.
— Не то слово, — Зимин сплюнул. — Уже четыре атаки отбили. А между атаками — артобстрелы. Как по расписанию. Все траншеи перекопали.
Господи… Я с ужасом понял, что это только начало. Полдень первого дня войны… Самое начало пожара, в котором сгорят миллионы советских людей, как военных, так и гражданских.
Меня пробрала дрожь. Не от холода — от осознания масштаба катастрофы, свидетелем начала которой я стал.
Я знал будущее. Я знал, что будет с этими людьми. С этим сержантом, с тощим мальчишкой Олегом, с сотнями тысяч таких же парней в выгоревших гимнастерках. Они еще не знают. Они еще верят, что врага остановят через неделю, что вот–вот подойдет подкрепление, что…
— Ты чего? — Зимин насторожился. — Побелел весь.
— Голова, — я провел ладонью по лицу. — Голова раскалывается.
— Ты ешь, ешь. И чай пей.
Я отхлебнул остывшего чаю. Жидкость освежила пересохшее горло, и стало чуть легче.
— Слушай, «Зима», а что это за мужик меня хвалил после рукопашной? — спросил я. — Седой такой, на петлицах две звезды?
— Вот ведь чёрт… Да ты реально совсем с головой рассорился, Володя, — с жалостью сказал сержант. — Это же и был наш комдив — генерал–майор Семен Иванович Недвигин. Последнюю контратаку он лично возглавил. Эх, Володька… Надо ж такое ляпнуть. Мужик со звездами… — передразнил он меня.
— «Зима», а откуда комдив меня знает? — задал я животрепещущий вопрос. — Он меня по фамилии называл.
— Так ты неделю назад отличился! — улыбнулся сержант. — В пункте постоянной дисклокации шпиона схватил! Тот под поляка замаскировался, а ты и говоришь: мол, акцент у него немецкий. Ну, патрульные его приняли… под белы рученьки. В Брест отвезли потом, в управление НКВД. Оттуда через два дня донесение: так и так, действительно шпион, выражаем благодарность за содействие. Вот тогда комдив тебя к себе вызвал и обещал медаль дать. Но за сегодняшнее геройство тебе вообще орден полагается!
Орлов подсел ближе, заговорил тихо и быстро:
— А помнишь, Вовчук, как мы с тобой вчера вечером на посту стояли? Ты еще говорил — тревожно что–то. Шум с той стороны слышен. Моторы гудели за Бугом. Мы Дроздову доложили, а он отмахнулся: «Провокация, — говорит, — не поддаваться». А утром…
— Заткнись про утро! — внезапно рявкнул Зимин. В его голосе прозвенел металл. — Утро уже было. Теперь день. И нам его пережить надо.
Орлов замолчал, втянув голову в плечи.
Я смотрел на них и пытался запомнить каждую черту лица. Зимин, хоть и молод, но явно опытный вояка. Прошедший финскую, уверенный в себе, но веселый, компанейский. В глазах — усталость, но не обреченность. Такой будет драться до конца.
Орлов — с виду — совсем мальчишка. Худой, угловатый, но чувствуется в нем сила — как физическая, так и духовная. Он несколько раз ранен — на левой скуле глубокая царапина, кисть правой руки замотана грязным бинтом. Но не ноет и не канючит. Значит, есть в нем стержень.
Мои… товарищи.
Именно бок о бок с ними мне предстоит воевать.
— Ладно, пойду парней проверю, я теперь во взводе за старшего, — Зимин встал. — Ты, Володька, приляг пока, отдохни. Вот твое место, вот твой «сидор» лежит, скатка. Полчаса тишины у тебя точно есть, пока немцы опять не попрут. Если совсем худо станет — кричи. А ты, Орлов, бегом на пункт боепитания, принеси еще патронов. Заодно проверь, как там комроты, не поплохело ли ему. Понял?
— Понял, — Орлов вскочил, схватил «СВТ» и исчез в дверном проеме.
Зимин задержался на пороге, обернулся.
— Память вернется, — сказал он уже мягче. — Ты главное, Володь, не кисни. И еще… То, что ты сегодня сделал… Когда на танк полез… Это просто трындец… Но ты нас всех, почитай, спас. С нас всех магарыч. Конечно же после войны.
Он вышел, и в блиндаже стало тихо.
Я улегся на указанное место, подложил
