Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров
Я молчал. Язык прилип к небу. Я совершенно не знал, кто эти люди. Я не знал их имен. Я не знал, где я. Я не знал, кем был тот Владимир Сошников, за которого они меня принимают. Что он любил? Как говорил? Какие у него были привычки, жесты, интонации? Одна ошибка — и меня примут… ну, не за шпиона, конечно же, вот за сумасшедшего — запросто.
— Чего ты молчишь, Вовчук? — не унимался тощий. — Тебя контузило, да?
Контузия…
Точно!
Это выход.
Я моргнул. Раз. Другой. Постарался, чтобы взгляд стал мутным, расфокусированным. Рот приоткрыл. Покачнулся.
— Башка… — прохрипел я. Слова выходили каркающие, чужие. — Гудит… Ни черта не помню.
Сержант нахмурился. В его глазах мелькнуло беспокойство.
— Чего не помнишь–то?
— Ничего, — я обвел рукой вокруг. — Ничего не помню! Всё как в тумане. Как звать — и то с трудом… А вас… тоже не помню.
Я замолчал, изображая крайнюю степень растерянности.
Сержант присвистнул. Поскреб щетинистый подбородок. Переглянулся с тощим бойцом.
— Крепко тебя приложило, — констатировал он. Потом хмыкнул. — Ну, бывает. У меня в финскую одного парня так шарахнуло — он неделю вообще немой ходил. Потом отпустило…
Он шагнул ближе и заглянул мне прямо в глаза. Взгляд у него был цепкий, оценивающий, но не злой.
— Значит так, боец. Ты — Владимир Сошников. Вовчук. Девятнадцать лет тебе. Мы — из 54–й отдельной разведроты. Я — сержант Вячеслав Зимин. Можно просто «Зима». А это, — он кивнул на тощего, — твой детдомовский дружок. Красноармеец Олег Орлов. Помнишь его?
Я медленно перевел взгляд на тощего. Тот смотрел на меня с надеждой и страхом одновременно.
— Олег… — повторил я, словно пробуя слово на вкус.
— Да, Вовчук! — закивал тощий. — Мы ж с тобой с пятого класса вместе!
— Извини, — я покачал головой. — Не помню.
Лицо Орлова вытянулось. В глазах блеснула влага. Он сглотнул комок в горле, но ничего не сказал.
— Ладно, переживешь, — сержант Зимин хлопнул меня по плечу. — Сейчас главное — живой. А память… вернется. В бою быстро возвращается. Проверено.
Он оглянулся. Поле боя постепенно затихало. Наши собирали трофеи, перевязывали раненых, оттаскивали убитых. Раздавались стоны, тихая матершина, команды редких командиров. Неподалеку чадно горел танк, из него доносился характерный треск — рвались патроны.
— Слышь, Орлов, — Зимин мотнул головой. — Давай–ка отведем нашего героя в блиндаж. Пусть отойдет немного. А то после такого боя и здоровый с катушек слетит, а тут — контузия.
— Я его сам отведу, — Олег решительно взял меня за локоть. — Пойдем, Вовчук. Пойдем. Чайку выпьем, пока затишье. У нас вчерашние пирожки еще остались — некогда было сегодня угощаться. А теперь, вишь, пригодились…
Я молча кивнул и позволил вести себя по изгибам окопа.
Орлов шел впереди, то и дело оглядываясь. Я шел следом, жадно впитывая каждую деталь. Надо было запомнить всё. Каждый поворот. Каждую стрелковую ячейку. Каждого встречного бойца. Это была моя новая реальность, и от того, как быстро я в ней освоюсь, зависела моя жизнь.
Окоп был глубокий — в полный рост. Стены укреплены плетнем из ивовых веток и кое–где даже обшиты досками. Под ногами — земляной пол, устланный соломой. Всё это явно готовили не сегодня и даже не вчера — это были добротно построенные в мирное время позиции. Люди явно готовились к обороне, основательно закопались в землю.
Бойцы, мимо которых мы проходили, провожали меня доброжелательными взглядами. Кто–то кивал. Кто–то улыбался. Один, немолодой, с седыми висками и обожженным лицом, хрипло сказал:
— Здорово ты их разделал, парень. Правильно. Так им, гадам, и надо.
Я кивнул. Слов не было.
Оружие, которое я видел по пути, было как в учебниках истории и музейных экспозициях. Винтовки Мосина с примкнутыми игольчатыми штыками. Ручные пулеметы Дегтярева, «ДП–27» с характерным дисковым магазином сверху. В одной из ячеек сидел пулеметчик и как раз набивал диск патронами. Движения у него были быстрые, точные, привычные — видно, не одну сотню магазинов снарядил.
Потом стали попадаться красноармейцы почти поголовно вооруженные самозарядками «СВТ» и автоматами «ППД» — скорее всего мы дошли до «располаги» разведроты. Чуть дальше я заметил у одного из парней еще более редкий образец — автоматическую винтовку Симонова, «АВС–36». Я слышал, что это оружие было снято с производства еще до войны — обычным стрелкам оно казалось слишком сложным и капризным. Но здесь, в разведроте, ценили, видимо каждый ствол, способный вести автоматический огонь, и умели с ними обращаться.
Через пару минут ход сообщения вывел нас к блиндажу.
Я ожидал увидеть что–то примитивное — землянку с парой накатов из тонких жердей, с низким лазом, завешанным рваной плащ–палаткой. Но то, что предстало перед глазами, заставило задержать дыхание. Это было серьезное фортификационное сооружение. Входной проем закрывали створки, сколоченные из дюймовых досок. Перекрытие — три наката толстенных бревен, а сверху — слой утрамбованного грунта не менее двух метров толщиной.
Когда я вошел внутрь, мои глаза еще несколько секунд привыкали к полумраку. Блиндаж был просторный — метров шесть на пять. Стены аккуратно обшиты горбылем. Пол выложен досками. Справа и слева от входа — двухярусные нары, на которых валялись вещевые мешки и скатки шинелей. Посередине — длинный стол. Вокруг него — лавки. Всё очень добротное, сделанное на совесть и рассчитанное на длительную эксплуатацию.
На столе была разложена полевая карта, испещренная цветными, красными и синими, карандашными пометками, стояла карбидная шахтерская лампа. Пахло табачным дымом, оружейным маслом, сырой землей и мужским потом. Тяжелый, но привычный запах обжитого военного укрытия.
— Заходи, заходи, — Орлов подтолкнул меня к столу. — Садись. Вот сюда.
Он усадил меня на лавку и тут же засуетился. Достал из вещмешка бумажный кулек, развернул. В нем оказалось десяток пирожков — холодных, помятых, но все еще румяных и аппетитно пахнущих. Я не удержался, сразу схватил одного из «красавцев», одним махом откусил половину, и принялся торопливо жевать. Олег вытащил эмалированную кружку, налил в нее холодного чая из большого жестяного чайника.
— Ешь, Вовчук. Ешь. Восстанавливай силы. Тебе сейчас надо…
В блиндаж вошел Зимин. Сел напротив, достал папиросу, но закуривать не стал, вертел ее в пальцах, не зная, наверное, с чего начать разговор. Кучеряво живут
