Деньги не пахнут 13 - Константин Владимирович Ежов
— Новый учебник истории Кореи выглядит так: японская оккупация, Корейская война, кризис МВФ, пришествие Сергея Платонова.
— Скоро гадалки обанкротятся.
— Почему?
— После появления Сергея Платонова никто больше не может предсказывать будущее.
— Тангун основал Древний Чосон.
— А Сергей Платонов основал Эпоху Высокой Доходности.
— Говорят, в гимн страны скоро добавят новую строчку: «Пусть Сергей Платонов хранит нашу любимую Южную Корею».
— Осталось дождаться голосования парламента.
Подобные сообщения распространялись со скоростью лесного пожара. Люди смеялись. Шутили. Создавали мемы. Ведь большинству казалось, что именно благодаря Сергею Платонову страна внезапно получила шанс переписать собственное будущее.
Однако сам Сергей Платонов вовсе не руководствовался мечтами. За каждым его шагом скрывался холодный расчёт. Тщательный. Почти хирургически точный. Он прекрасно понимал, что делает.
«Пусть Корея поставит всё на здравоохранение».
Именно такая мысль мелькнула у него в голове. В прежней истории Южная Корея действительно объявляла биотехнологии отраслью будущего. Но тогда биосектор был лишь одним из множества приоритетов. Полупроводники. Аккумуляторы. Автомобили. Что получилось, что-то нет, но ему нужно было лекарство… Ведь ресурсы и внимание государства распределялись между несколькими направлениями одновременно. Энергия рассеивалась. Результаты оставались посредственными.
Теперь ситуация изменилась до неузнаваемости. Международный престиж Южной Кореи оказался связан с достижениями медицинского сектора. Правда это пока ничего не гарантировало, но позволяло надеяться…
Даже соперничество с Японией неожиданно превратилось в дополнительный источник мотивации. Теперь речь шла не только о прибыли. И не только о технологиях. О будущем страны. О судьбе десятков миллиардов долларов, вложенных государством и гражданами. Сергей Платонов прекрасно понимал силу подобной концентрации внимания. Именно поэтому он втянул Южную Корею в эту игру. Именно для этого она была ему нужна. Потому что следующий проект, который он собирался продвигать, требовал гораздо большего, чем просто деньги. Он требовал целой страны.
* * *
В кабинете стояла почти абсолютная тишина. Лишь негромко гудела система кондиционирования, а за панорамным окном мерцали вечерние огни мегаполиса. Сергей Платонов медленно открыл лежавший перед ним отчёт. Белые страницы тихо зашелестели под пальцами. Его взгляд остановился на заголовке.
«CRISPR: стратегия ускоренного продвижения клинических исследований»
На губах появилась едва заметная улыбка. CRISPR.
Технология, название которой уже само по себе звучало как отголосок будущего. Технология, способная с ювелирной точностью вырезать определённые участки ДНК и перестраивать их в нужном порядке, словно опытный редактор исправляет опечатки в огромном тексте, не переписывая весь документ заново. Недаром её называли «генетическими ножницами». Для современной науки это был настоящий переворот. Мечта. Обещание. Революция.
Если использовать CRISPR правильно, можно было устранить лишь повреждённый фрагмент генома, не затрагивая всё остальное. Подобно тому как мастер восстанавливает трещину на древней вазе, не разрушая сам сосуд.
Именно поэтому многие учёные говорили о практически безграничных возможностях технологии. Сотни наследственных заболеваний, перед которыми человечество веками оставалось бессильным, внезапно переставали казаться неизлечимыми.
Но существовала одна проблема. Ироничная. Жестокая.
Именно колоссальный потенциал CRISPR стал главным препятствием на пути её внедрения. Любое радикальное изменение пугает людей. Любая технология, способная изменить привычный мир, вызывает сопротивление.
CRISPR не стала исключением. От одних только разговоров о редактировании генов общество начинало бурлить.
— Люди решили занять место Бога?
— Что будет дальше? Заказные дети по каталогу?
— Сегодня меняют болезни, а завтра начнут выбирать цвет глаз, рост и интеллект.
— Это уже похоже на евгенику.
— Именно так когда-то рассуждали нацисты.
Религиозные организации осуждали технологию как попытку вмешаться в божественный замысел. Консерваторы называли её опасным инструментом, способным разрушить само понятие человеческой природы. Даже многие прогрессивные активисты высказывали тревогу. По их мнению, генетические улучшения могли ещё сильнее разделить общество на богатых и бедных.
Реакция оказалась гораздо более ожесточённой, чем ожидали исследователи. Даже в прошлой жизни Сергея Платонова клинические испытания CRISPR раз за разом откладывались. Годы проходили один за другим. Технология продолжала существовать преимущественно внутри лабораторий. В стерильных помещениях пахло спиртом, пластиком и реагентами, тихо гудели холодильные установки, мерцали индикаторы приборов, но за пределы научных центров CRISPR почти не выходила.
Впрочем, общественное недовольство само по себе ещё не было смертельной проблемой. При желании сопротивление общества можно переждать. Можно продавить. Можно обойти. Но существовало другое препятствие. Гораздо серьёзнее.
«В Соединённых Штатах использование этой технологии на людях запрещено законом».
Стоило применить CRISPR к реальному пациенту — и человек автоматически превращался в нарушителя закона. Причём речь шла не о бюрократических сложностях. Не о медленных согласованиях. Не о затянутых проверках.
Закон фактически ставил крест на подобных проектах. Любое применение требовало одобрения FDA. Однако в 2015 году Конгресс пошёл ещё дальше. Он запретил FDA даже рассматривать заявки, связанные с редактированием генов человеческих эмбрионов. Это была уже не регуляция. Это была печать запрета. Послание было предельно ясным.
«Даже не пытайтесь».
Если Сергей Платонов хотел превратить CRISPR из лабораторной технологии в реальный медицинский инструмент, ему требовалась страна, где подобные исследования не были заблокированы на законодательном уровне. А таких стран существовало немного.
США отпадали сразу. Слишком сильное влияние религии. Слишком глубокий политический раскол. Слишком медленная законодательная машина. Даже при идеальном раскладе изменения заняли бы годы. Если вообще оказались бы возможны.
Оставался Китай. Обычно именно его первым вспоминали в подобных вопросах. Но и здесь Сергей испытывал сомнения. В прошлой жизни уже через год после текущих событий китайский учёный создал первых в мире генетически модифицированных детей. Мир взорвался обсуждениями.
Однако реакция Пекина оказалась совсем не такой, как ожидали многие. Учёного арестовали. Затем осудили. Хотя Китай мог представить это как грандиозный научный прорыв. Как национальную победу. Как демонстрацию технологического лидерства.
Но вместо этого власти показательно дистанцировались от проекта. Потому что даже Китай считал CRISPR этической миной замедленного действия.
В итоге оставался лишь один вариант. Южная Корея. Подопытные кролики, идущие на смерть добровольно, всегда нужны. А ткам их найти под эгидой борьбы с Японией только свистни…
На губах Сергея появилась едва заметная улыбка.
«По крайней мере, со скоростью там всё в порядке».
Южнокорейская политическая система обладала одной особенностью. Если администрация президента принимала решение и правящая сила поддерживала инициативу, события начинали развиваться с поразительной скоростью. Особенно тогда, когда общественное мнение было на стороне власти.
В такие моменты законы принимались почти молниеносно. Мир не раз наблюдал подобное.
Во время вспышки MERS в 2015 году страна буквально застыла от страха. Пустели улицы. Люди ходили в масках. В больницах пахло дезинфицирующими средствами. Новостные каналы работали
