Испанский гамбит - Роман Смирнов
Бой распался на отдельные схватки. Пять «ишаков» против четырёх «мессеров» — почти равные силы. Но немцы были опытнее, машины — лучше.
Виктор крутился, уворачивался, пытался поймать врага в прицел. Мир сузился до круга прицела, до рёва мотора, до крови, стучащей в висках. Один раз — почти получилось. «Мессер» мелькнул в перекрестье, Виктор дал очередь — короткую, злую. Видел попадания — искры на фюзеляже, кусок обшивки, сорванный пулями. Но немец ушёл, задымив, потянул к своим.
— Второй сбит! — чей-то голос, срывающийся.
Ещё один. Виктор не видел, кто — некогда было смотреть. «Мессер» заходил ему в хвост — он чувствовал это спиной, шестым чувством, которое вырабатывается за месяцы боёв. Рванул машину в сторону, проскользнул под трассой, ушёл вниз, к земле.
«Мессеры» не стали преследовать — видимо, тоже кончалось горючее. Ушли на север, растворились в сером небе.
Виктор выдохнул. Руки тряслись на ручке управления. Сердце колотилось так, что казалось — вылетит из груди.
Бензина — на донышке. Стрелка дрожала у красной черты. Патронов тоже почти не осталось.
Внизу — всё та же картина. Дороги, забитые беженцами. Горящие деревни — чёрные столбы дыма, багровые отсветы пожаров. Колонны франкистов, идущие на юг.
Это был разгром. Настоящий, полный разгром.
Виктор воевал уже восемь месяцев. Сбил четырёх — двух «фиатов», «хейнкель» и «мессер». Был сбит сам — дважды. Горел, прыгал с парашютом, лежал в госпитале с ожогами.
Но такого — не видел. Армия, бегущая без оглядки. Тысячи людей, бросающих оружие, технику, раненых. Паника, страх, хаос.
Это нужно запомнить.
«Мессеры» отстали. Наверное, тоже кончалось горючее.
Справа по курсу — аэродром. Их аэродром. Эль-Торо.
И над ним — столбы дыма. Много дыма.
Они опоздали на пятнадцать минут.
Франкистские бомбардировщики — «хейнкели» и «юнкерсы» — отработали по аэродрому и ушли. Оставили после себя воронки на полосе, горящие машины, разбитые постройки.
Виктор садился на изрытую полосу, лавируя между воронками. Чудом не сломал шасси, не скапотировал. Машина тряслась, прыгала, визжала тормозами — но села.
Выбрался из кабины — ноги не держали. Адреналин отпустил, и навалилась слабость. Присел на крыло, достал папиросу. Руки тряслись так, что не мог прикурить.
Педро подбежал, помог — поднёс зажигалку, прикрыл огонёк ладонями.
— Товарищ лейтенант, вы целы?
— Цел. — Виктор затянулся, закашлялся. — Цел, Педро.
— А остальные?
Виктор посмотрел на поле. Серов садился — криво, с дымом из мотора, но садился. Машина ударилась о землю, подпрыгнула, покатилась. Комэск выбрался из кабины, отбежал — и в ту же секунду «ишак» вспыхнул.
Петренко — уже сел, стоял у машины, держался за голову. Жив.
Трое. Из шести — трое.
— Карлос? — спросил Педро тихо.
Виктор покачал головой.
Педро отвернулся. Плечи его затряслись. Он знал Карлоса — учил его, помогал с мотором, угощал вином из своей деревни. Называл «племянником».
Теперь племянник лежал где-то там, у моста через Альфамбру. Сгоревший, неузнаваемый.
— Мне жаль, — сказал Виктор. — Правда жаль.
Педро не ответил. Только махнул рукой — иди, мол. Оставь меня.
Виктор пошёл к командному пункту. Вокруг — суета, крики, стоны раненых. Пожарная команда заливала водой горящий барак. Санитары тащили носилки.
Война продолжалась.
К вечеру стало ясно: аэродром придётся эвакуировать.
Франкисты были в двадцати километрах и продвигались быстро. К утру — будут здесь.
Серов собрал остатки эскадрильи в уцелевшем бараке. Девять машин из двенадцати. Три — сгорели при бомбёжке, не успели даже взлететь.
— Перелетаем в Сагунто, — сказал комэск. Голос у него был усталый, севший. — Вылет на рассвете. Машины — в первую очередь. Техники и персонал — на грузовиках, по дороге.
— А раненые? — спросил кто-то.
— Раненых — тоже на грузовиках. Кто может идти — пешком. Госпитальное имущество — бросаем.
Никто не возразил. Все понимали: не до жиру.
После совещания Виктор вышел на воздух. Стоял, смотрел на закат — красный, кровавый, над чёрными холмами.
К нему подошёл Серов. Молча встал рядом, закурил.
— Сколько у тебя вылетов? — спросил комэск.
— Сто двенадцать.
— Сбитых?
— Четыре подтверждённых. Два вероятных.
Серов кивнул.
— Хороший счёт. Для «ишака» — очень хороший.
— Не помогает.
— Что?
— Не помогает, говорю. Я сбиваю четырёх — а они сбивают двадцать наших. Какой смысл?
Серов затянулся, выпустил дым. Помолчал.
— Смысл — ты жив. И опыт у тебя есть. Настоящий, боевой. Такого — ни в какой академии не получишь.
— И что с этим опытом делать?
— Учить других. Когда вернёшься домой.
Виктор посмотрел на него.
— Думаете, скоро?
— Думаю — да. Нас сворачивают. Приказ из Москвы — эвакуация советских специалистов. Ты в списке.
Виктор не удивился. Слухи ходили уже неделю.
— А вы?
— И я тоже. И Петренко. Все, кто остался из наших.
— Когда?
— Точно не знаю. Неделя, может, две. Как обстановка позволит.
Виктор смотрел на закат. На красное небо, на чёрные силуэты холмов. Где-то там, за этими холмами, лежал Карлос. И ещё двое — те, кто не вернулся сегодня.
— А испанцы? — спросил он.
— Останутся. Им некуда ехать.
Карлос Ортега. Педро-механик. Сотни других — лётчиков, техников, солдат. Они останутся. Будут драться до конца. И проиграют.
— Это несправедливо, — сказал Виктор.
— Война вообще несправедлива, — ответил Серов. — Но мы здесь не для справедливости. Мы здесь — чтобы учиться. Чтобы потом, дома, не повторить их ошибок.
Серов бросил окурок, растоптал.
— Иди спать, Гаврилов. Завтра — перелёт. Послезавтра — может, ещё бой. А потом — домой.
Он ушёл. Виктор остался один.
Стоял, смотрел на закат. Думал о Карлосе Ортеге, который больше никогда не увидит такого неба. О тех, кто погиб сегодня на берегах маленькой реки. О войне, которая здесь заканчивалась — и о войне, которая ждала впереди.
Серов был прав. Опыт — бесценен. Уроки — оплачены кровью.
Виктор достал из кармана блокнот — маленький, потрёпанный. Записывал в него всё, что казалось важным. Тактику «мессеров», слабые места «ишака», приёмы, которые работали.
Открыл чистую страницу, написал:
'7 февраля. Альфамбра.
Видел разгром. Армия бежала. Паника.
Запомнить: одна линия окопов не держит. Нужна глубина, нужны резервы. Без связи — хаос. Кто владеет небом — владеет полем'.
Убрал блокнот, развернулся и пошёл к землянке.
Завтра — новый день.
