Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

была одиссея. Одиссея человека, который идет по пустыням и нагорьям, который встречается с политиками и разведчиками. Это история советского Индианы Джонса.

— Какова судьба духовного наследия Рериха? Потеряли ли к нему интерес за рубежом?

— Дело в том, что Рерих умер тогда, когда Индия получила свою независимость. Когда Китай заканчивал процесс коммунистического объединения. Мир стал иным. Перестала существовать в прежнем виде Британская империя, Индия, жемчужна короны, из этой короны выпала… Тут же изменились геополитические ориентиры, мир в Азии стал более просоветским. Даже если взять эту знаменитую грандиозную поездку Хрущева с Булганиным сразу в три азиатские страны, сенсационные его встречи с разными вождями Азии. После крушения британской Индии было естественно, что возникали новые союзы, а ведь это все страны, специфические, как Афганистан… Мне было очень странно, что туда ввели войска, потому что уж это было совершенно излишне…

— Что же произошло с физической смертью Рериха? Прекратилось ли с этим советское присутствие в Тибете?

— Оно всегда существовало. Во время войны туда летали советские военные. Я разговаривал с бывшим шифровальщиком советских атташе в Харбине. Этот человек, правда, умер лет пять назад. Он рассказывал, что на этом горном плато регулярно садился самолет. В Лхассе была своя электростанция, шла нормальная жизнь. Ну а как ещё? Ну а потом получилось так, что с конца сороковых годов СССР жил в окружении своих союзников.

— А какова судьба идеологии Рериха? Давно ведь забыта та стилистическая волна, на которой он пришёл — будильники "Дружба", чай индийский со слоном, "хинди руси — бхай-бхай"…

— Судьба идеологии очень проста. Это — идеология розенкрейцеров. То, что были написаны какие-то книги, это, на мой взгляд, паллиатив. Потому что если рериховское движение исповедует идеи Рериха, который сам исповедовал идеи розенкрейцеров, то уж не лучше ли просто признаться в собственном розенкрейцерстве? Розенкрейцерству лет шестьсот.

— А какова судьба торговой марки?

— Тут два имени. Это Шапошников — "Международный центр Рериха" и его московское отделение, которое возглавляет Валентин Сидоров. У них есть культурная деятельность, которой они занимаются, но что касается идеологии… Но, тут мне кажется, всё тоже столоверчение, те спиритические поиски, тема Махатм-учителей… Здесь существует только одна опасность — иногда молодые люди приходившие к рериховцам, потом становились членами каких-то сект. И многие новоявленные сектантские группы использовали учение Рериха в своих интересах.

— Видимо, это не свойство рериховского учения, а свойство особой восточной эстетики, которое заключается в том, что она чрезвычайно привлекательна для массовой культуры.

— Согласен. Розенкрейцеры подготовили определенную ситуацию в мире. Их часть постоянно отламывается в сектантские группы — почему-то с напряженной такой идеологией. А если рассматривать то что написал сам Рерих, и что потом писала его жена Елена Ивановна, то обнаруживаешь там совершенно удивительные вещи. Они прямо говорили о том, что пытаются создать смесь буддизма и коммунизма. Причём буддизм-то какой — изначальный, буддизм в прямой передаче от Будды.

— А коммунизм-то какой?

— Во-первых, полное отрицание частной собственности. Как у буддийских монахов, у которых нет даже личной собственности, и что у них не попросишь, они всё должны отдать. Это такая нравственная часть идеологии…

— Но коммунизм — это прежде всего структурированность общества. Именно структурированность и является политическим аспектом. Так что, я понимаю, речь идет об утопическом коммунизме.

— Ну это-то вообще-то неплохо. Потому что идеология марксизма довольно прозрачная, экономическое учение ясно и понятно.

— А каковы взаимоотношения этих двух организаций, так сказать, владеющих "торговой маркой" Рериха?

— Особой их активности я не наблюдаю. У них есть свой музей, я имею в виду международный центр, который находится рядом с Пушкинским музеем. В США тоже есть небольшой центр, которым руководит Энтин. Но там Рериха знают мало, его знают только те, кто интересуется русским эзотеризмом.

— А когда прошли публикации в "Сегодня", какова была реакция этих организаций?

— Меня обвинили в нанесении морального вреда. Был суд, и я заплатил двести тогдашних рублей в компенсацию этого морального вреда.

— Что же являлось порочащим Рериха в этих публикациях?

— Это такой вопрос, отвечая на который, можно написать целую книгу. Но я и сейчас очень благодарен Международному центру Рериха за то, что он подал на меня в суд. Благодаря этому суду появилось множество публикаций, посвященных Рериху в связи со мной. Получилась огромная рекламная акция. В которой приняли участие газета "Московский Комсомолец", газета "Коммерсант", "Сегодня" естественно и множество других изданий. Меня обвинили в том, что я — агент Гусинского, потом, что я — агент "Моста", вышла книжка Ксении Мяло, где я называюсь агентом "Моста". Пока меня еще рериховцы не видели в глаза, они считали, что меня просто нет, что есть некий Шишкин-кегебешник, который в начале семидесятых годов писал даже доносы, о чем сказал один человек на пресс-конференции. Что я мог сказать? Пусть говорят, лишь бы говорили. Я писал книгу об интересном человеке, может быть, не праведнике. Эта книга написана в жанре документальной повести, она подтверждена архивными источниками, встречами с людьми. И эта книга — развивающаяся структура, потому что, когда все было окончательно написана, приходят и приходят новые факты. Мозаичное полотно продолжает складываться.

Извините, если кого обидел.

21 января 2009

История про Татьянин день

Каждый год я пишу одно и то же — с праздником, да-да, с праздником.

Это всегда был, после новогоднего оливье, конечно, самый частный праздник, не казённый юбилей, не обременительное послушание дня рождения, не страшные и странные поздравления любимых с годовщиной мук пресвитера Валентина, которому не то отрезали голову, не то задавили в жуткой и кромешной давке бунта. Это был и есть праздник равных, тех поколений, что рядами валятся в былое, в лыжных курточках щенята — смерти ни одной. То, что ты уже летишь, роднит с тем, что только на гребне, за партой, у доски. И вот ты как пёс облезлый, смотришь в окно — неизвестно кто из списка на манер светлейшего князя, останется среди нас последним лицеистом, мы толсты и лысы, могилы друзей по всему миру включая антиподов, Миша, Володя, Серёжа, метель и ветер, время заносит нас песком, рты наши набиты ватой ненужных слов, глаза залиты, увы, не водкой, а солёной водой, мы как римляне после Одоакра, что видели два мира — до и после и ни один из них не лучше. Голос классика шепчет, что в Москве один Университет, и мы готовы согласиться с неприятным персонажем — один ведь, один, другому не бысти, а всё самое главное записано