Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

в огромной книге мёртвой девушки у входа, что страдала дальнозоркостью, там, в каменной зачётке на девичьем колене записано всё — наши отметки и судьбы, но быть тому или не быть, решает не она, а её приятель, стоящий поодаль, потому что на всякое центростремительное находится центробежное. Чётвёртый Рим уже приютил весь выпуск, а век железный намертво вколотил свои сваи в нашу жизнь, проколол время стальными скрепками, а мы пытаемся нарастить на них своё слабое мясо, а они в ответ лишь ржавеют. Только навсегда над нами гудит в промозглом ветру жестяная звезда Ленинских гор, спрятана она в лавровых кустах, кусты — среди облаков, а облака так высоко, что звезду не снять, листву не сорвать, прошлого не забыть, холодит наше прошлое мрамор цокольных этажей, стоит в ушах грохот дубовых парт, рябят ярусы аудиторий, и в прошлое не вернуться.

С праздником.

Извините, если кого обидел.

25 января 2009

История про сметану

Среди прочих людей, что я видел в конце прошлой недели был один, что неизменно приводит меня в состояние немого восхищения. Отправляяся домой я унаследовал от него, уезжающего особый подарок — две баночки сметаны. Сперва я видел в сметанном даре нечто скабрезное, однако ж потом понял, что это последнее, чем может поделиться русский человек — пищей, приготовленной в дорогу.

Кусочком курицы. Яичком. Сметанкою.

Вот трогательный путь народного единения. И мне воссияла звезда — вот что сделал этот великий человек. Как сказала бы Марина Цветаева:

"Наставник. Ментор. Пономарь".

Но Джонъ, Джонъ — мячик, пойманный на лету, шерстистый бубенец во рту!

Сделал маску на ночь из его сметаны.

Извините, если кого обидел.

26 января 2009

История про вентиляторы

Видал так же несколько сеансов калометания, а так же образцовый наброс на вентилятор. Ещё раз убедился в том, что "Обитаемый остров" если не будет самым кассовым фильмом этого года, то будет самым обсуждаемым — и станет спусковым курком разговоров наподобие слов "Холокост", "хохлы" и "путин".

Много размышлял о жизни — в частности о старении сообществ и алкоголизме.

Обнаружил, кстати. что жива ещё гоголевская традиция на Украине — Ч., рассказывая о ночных приключениях общего знакомого, был цветист как пасечник Рудый Панько и завершил рассказ словами"…И ввергли его в узилище, надев кандалы".

Извините, если кого обидел.

26 января 2009

История про разборки

Вообще, все эти разборки вокруг Стругацких мне напоминают одно место в столь сейчас обсуждаемом "Обитаемом острове". Место это сохранено и в фильме — там, в пыточной камере, мучают подпольщика: "Массаракш! — сказал наконец однорукий, вытирая слезы плечом. — Ну и угроза!.. Впрочем, вы еще молоды… Вашу работу нужно делать по возможности сухо, казенно — за деньги. Это производит на подследственного огромное впечатление. Ужасно, когда тебя пытает не враг, а чиновник. Вот посмотрите на мою руку. Мне её отпилили специалисты его императорского величества в три приёма, и каждый акт сопровождался обширной перепиской… Палачи выполняли тяжёлую, неблагодарную работу, им было скучно, они пилили мою руку и ругали нищенские оклады. И мне было страшно. Только очень большим усилием воли я удержался тогда от болтовни. А сейчас… Я же вижу, что вы меня ненавидите. Вы — меня, я — вас. Прекрасно!".

Собственно, это и есть описание бесед любителей Стругацких и их хулителей. Сбрасыватели разного рода атрибутики с корабля современности — дело неблагодарное, и если уж хочешь унизить чьи-то кумиры, снять очарование чужой идеи, делать это надо очень аккуратно, хирургически точно и спокойно.

Это — да, производит впечатление.

А вот когда видно, что хулитель сумбурен, дрожит в нём нерв обиды за свою восторженную молодость, или, наоборот, за неудобное настоящее, если он нечёток и не логичен, то уж дело плохо. Противник только крепнет.

С другой стороны, и защитник, верный паладин если зайдётся в крике, закатит глаза, не могу, дескать, поступиться принципами, не трожь святое — запорет всё дело.

Это я как циник-наблюдатель говорю.

Тут уж вышел на ристалище, середины не будет: бормотать "здесь играем, здесь не играем, а здесь рыбу заворачиваем" не дадут. В глаза смотреть, сука, в глаза! В Бобруйск ездил? Ездил в Бобруйск? Ездил? Ездил, да?

Это совершенно неважно, что крайности заведомо неверны. В случае со Стругацкими их не сделаешь исчадиями ада, людьми развалившими СССР и развязавшими войны на Кавказе. Не сделаешь их и фигурами, равными Данте. Ну, не Данте — что поделать. И не брат Толстой с братом Достоевским.

Остаётся говорить: "Спокойно, бабушка, спокойно, никто у вас кумира не отнимет" и "Не волнуйтесь, дедушка, время накажет этих негодяев, а вы выпейте капель".

Сам феномен требует хорошего спокойного анализа — что очевидно, так это то, что братья Стругацкие действительно зеркало советской интеллигенции, отражение нескольких послевоенных поколений. Причём отражение даже тех советских людей, что самих Стругацких не жаловали, а возвышенно сидели с томиком Мандельштама в Летнем саду.

Подозреваю, что этот скучноватый, чиновно-научный анализ будет обиден и тем нынешним спорщикам, что выучили наизусть все мемы Стругацких, и до сих пор общаются своими мистическими кодами "А я люблю ТББ! — А я, наоборот, УнС, ЗМЛдКС и ПНвС"! Будет результат обиден и хулителям — потому как речи их ничуть не лучше.

Извините, если кого обидел.

27 января 2009

История про табакокурение в странноприимном доме

…Ещё одно наблюдение, что я сделал про себя — нет ничего комфортнее, чем курить в одиночестве гостиничного номера и глядеть на сосны за окном. Это стоит доплат и выплат, долгих и длинных дорог — главное, чтобы жить там одному. Это сочетание нескольких пороков — одновременное и прекрасное: лень, табакокурение, небрежение делами и правилами гостиницы. У меня были хорошие сигары (хоть и немного пересушенные) и тратить их на чужие прокуренные комнаты мне казалось ужасным. Хоть, правда, и тратил. Получая это отчаянное наслаждение, я даже отвлёкся от рассуждений о кризисе в фантастике, который, кстати, не собственно кризис, а конец такого странного времени, когда ведущие издательства в рамках этого жанра много лет печатали Любое Говно. Любое Говно могло быть напечатано — если не отдельной книгой, то в сборнике, если не в сборнике, то в бумажных журналах и фензинах.

Любое.

А теперь начинают считать деньги, и будет печататься не любое говно, а только доходное.

Извините, если