Живой Журнал. Публикации 2009 - Владимир Сергеевич Березин

— А чем было продиктовано поступление в Литературный институт?

Да случайностью. Я, собственно, собирался поступать на журфак, потому что у меня уже много чего было опубликовано и это не составляло большого труда. Потом я вовсе раздумал куда-либо поступать и устроился сторожем на кладбище. Освоиться хотел, и хотел вести нормальную маргинальную жизнь. Так что это одна из самых больших случайностей в моей жизни, при том, что их у меня не так много.

Потом, при всем моём негативном отношении к Литинституту, он всё же дал мне такую контурную карту мировой литературы.

— Понятие массовой культуры расплывчато. Ленин — это массовая культура, в отличие от его текстов, которые читали немногие. То, что ты делаешь как литератор, назовём это так, это литература абсолютно не массовая, в отличие от того, что ты делаешь в газетах.

— Конечно, то, что имеется в виду, сделано для узкого круга людей, которых можно пересчитать по пальцам, которые делают меня счастливыми. А что касается массовой культуры, то это понятие давно пора определять политически — массовая культура, это культура людей, которые выработали у себя поведенческие стандарты доминирующей социальной группы. То есть, если мы живем при капитализме, а это так, множество людей, которые не живут как буржуа, психологически являются буржуа. И они, применив к себе этот стандарт, требуют глубоко искусственного микроклимата. Поэтому я понимаю массовую культуру, как культуру того большинства, что использует стандарты, классовые по своему происхождению.

С другой стороны я многостаночник — я делаю массовую культуру, когда пишу в "Мегаполис" И я испытываю огромное удовольствие от этого, потому что могу свои суперэлитаорные идеи упростить до уровня комиксов.

— Например?

— Я очень интересовался судьбой Карлоса, мистическими совпадениями в его биографии, например, его работой с палестинцами. И вот я написал очень веселую статью "Женщины Карлоса", где всё неправда сначала до конца. Садомазохизм всякий.

— А не кажется ли тебе, что в таких ситуациях миф всегда побеждает. Так Ленин, конечно, не будет оправдываться, но хотя многие люди бьют себя кулаком в грудь и уверяют, что он не был сифилитиком, этот миф уже зародился и неискореним теперь.

— Конечно! Об этом еще в пятидесятые годы писал Барт, и я это учитываю, когда пишу. Именно таким способом создаются мифологии, и я считаю себя солдатом на фронте общественных мифологий.

Я считаю, что всякое деление на художественный и нехудожественный текст навязано. Как деление на статью и роман. Как в Америке, если ты написал профашистский роман, его могут напечатать, а если ты написал профашистскую статью, её не напечатают никогда. Это очень искусственно. То же касается "Лолиты". Это результат действия стандартов, не связанных с искусством по своей природе — классовых или этнических, не знаю. В этом смысле я марксист.

Это проблема того, о чём писал Эвола, такого этнического расизма, который при том не выстраивает никакую иерархию, не говорит, что одни этнические образования лучше, чем другие. Они просто разные по функциям, по посланиям, которые в них заложены.

Вот очень интересная ситуация с еврейским народом, где метафизическая идентификация совпадает с биологической. Ведь не-еврей с точки священных книг не может быть иудеем, а еврей не-иудей всё равно является иудеем, просто по крови, потому что он относится к этому спектаклю. Другой такой уникальной традиции нет на земле.

— Как ты воспринимаешь то, что масса, к которой всегда апеллируют всё революционеры, воспринимает жизнь через массовую литературу?

— Функции массовой культуры вовсе не те, что лежат на поверхности, в плоскости сюжета, они в деталях, они в том, чтобы научить человека. Научить правилам поведения — в обществе, в одежде, в приобретении вещей. (Я не покупаю это, потому что я прочитал уже четыре романа, в которых носят другое).

— А не является ли это функцией саморегуляции общества?

— Нет, нет! Я не верю в саморегуляцию общества. Есть оно, общество, а есть государство — очень разбухший и очень недейственный механизм. Поэтому, вместо государства двадцатый век подарил нам другой способ подавления — массовую культуру. То, что мы называем массовой культурой проявилось именно в двадцатом веке.

Я считаю, что потребитель массовой культуры старается заместить свою спокойную жизнь какой-то иной — на час.

Совершенно верно. Я с этим абсолютно согласен, но посмотрим на проблему с другой стороны. Дело в том, что огромное количество народа, вместо того, чтобы прожить какую-то свою интересную жизнь, живут чужой, стандартной. И вот эта масса становится более пассивной, чем могла бы быть в отсутствие этой массовой культуры. В данном случае мы имеем дело с контролем, потому что активное начало реализуется исключительно в виртуальном виде — в виде чтения бестселлеров, отождествления себя с их героем или с их автором.

— А они бы могли вести себя иначе?

— Я думаю, что шанс есть у любого человека. Так или иначе. Я не верю, что массовость продиктована чисто биологией, и, вообще, я не чужд некоторых религиозных настроений. Может быть, ситуацию невозможно изменить, но это не значит, что её не нужно менять.

Я думаю, что всё связано с не очень справедливым устройством общества. Я оптимист в этом ключе.

С другой стороны, я могу привести пример положительно функционирующей массовой культуры. Это массовая культура СССР двадцатых годов. Литература, живопись, скульптура, плакаты. Лефовская культура и иная. Это позитивная культура с иными задачами, созидательными.

Мне кажется что эти "массовые культуры" надо разграничивать.

— Но мы испытываем удовольствие от чтения боевиков. Является ли это удовольствие знаком приобщения к массовой культуре?

Читая массовую книгу или просматривая массовый фильм, человек автоматически еще не становится потребителем массовой культуры. Для начала он должен согласиться с теми стандартами, о которых я говорил выше. Можно читать бестселлер как философский текст. Поп-арт не был массовой культурой, он просто работал с материалом.

Вообще — это конвейер. Со времён Форда конвейер стал символом современной цивилизации. На нём и романы пишутся.

Но есть и оборотная функция конвейера. С одной стороны он стандартизирует производство, с другой стороны он стандартизирует потребление. Он обучает потребителя, например малыми порциями, два раза в месяц или раз в неделю, подавая ему на стол роман, потреблять этот роман и ждать следующего.

Это имеет прямое отношение к ощущению безопасности — одному из самых странных и самых неприятных для меня ощущений в современном обществе. Ощущение того, что каждый раз ты встречаешь одно и то же и создаёт ощущение безопасности. В таком мире нет места неожиданности, которая ассоциируется с