Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф
Здесь я должен еще раз отступить назад. Незадолго до первой публикации «Сына ХАМАСа», в конце февраля 2010 года, мой друг Ави Иссахаров написал еще одну статью для газеты «Гаарец», в которой раскрыл мою личность как агента Шин-Бет. Поскольку Ави несколько скептически отнесся к моей истории, я предложил ему взять интервью у Гонена. Я встречался с Гоненом и его женой буквально накануне – в декабре 2009 года. Правда, Гонен не был посвящен в детали книги – он знал только, что я готовлю ее к публикации.
Гонен согласился на интервью, хотя они с репортером сочли разумным скрыть его настоящее имя. Гонен подтвердил факты, изложенные в «Сыне ХАМАСа», и поведал о нашей дружбе. После интервью с Гоненом Ави Иссахаров позвонил мне и сказал: «Слушай, я в шоке. Это какое-то безумие!» Но я был благодарен Ави за то, что он поверил мне и что благодаря его вмешательству моя история стала внушать больше доверия.
Гонен пошел на огромный риск, подтвердив мою историю. Он все еще жил в Израиле, где разглашение такого рода информации могло иметь далеко идущие последствия. После публикации интервью в газете «Гаарец» ему позвонили из Шин-Бет и предупредили, что они хотят предъявить ему обвинение за раскрытие собственной личности. Они строго-настрого запретили ему общаться со мной. Наказание, которое грозило Гонену, могло составить до восьми лет тюремного заключения. Более того, в случае ареста он не смог бы обеспечивать семью. А ведь в тот момент он оканчивал юридический вуз в Израиле, и обвинение, которым Шин-Бет угрожала Гонену, по израильским законам лишило бы его возможности заниматься юридической практикой. В довершение ко всему, это поставило бы в неловкое положение отца Гонена, уважаемого генерала ЦАХАЛа в отставке.
Вернемся же к предстоявшему слушанию дела о моей депортации. Мой адвокат спросил, могу ли я представить суду кого-нибудь, кто засвидетельствовал бы мои показания, но я ответил, что нет. Я знал, с чем столкнется Гонен, если выступит свидетелем, тем более что ради меня он и без того уже многим рискнул! Если он пойдет в суд, то не сможет сохранить свою личность в тайне. Несмотря на то что я столкнулся с опасностью депортации (и неизбежного смертного приговора, который за этим последует), я не мог подвергать опасности моего друга. Я молился, чтобы Бог каким-нибудь образом разрешил это испытание.
Гонен знал, в какой ситуации я оказался. С тех пор как моя история вышла в публичное пространство, мы с Гоненом разговаривали каждый день. Он знал все факты. Я даже не думал просить его дать показания в мою пользу, это было бы немыслимо. Но Гонен настаивал: «Я приеду!»
– Нет, ты не можешь! – возражал я. – Тебе нельзя раскрывать личность. Это приведет к огромным проблемам!
Но Гонен говорил:
– Не беда. Твое дело очень важное, я приеду.
За несколько дней до судебного заседания Шин-Бет вновь предупредила Гонена, что он ни в коем случае не должен встречаться или каким-то образом поддерживать контакт со мной. Если он нарушит это требование, его надолго посадят.
Через три дня после встречи с бывшими коллегами Гонен вылетел в Соединенные Штаты, чтобы дать показания на слушании по делу о моей депортации. Между прочим, Гонен доучивался последний семестр, и два его выпускных экзамена пришлись на день моего суда.
Гонен присоединился ко мне в Вашингтоне, округ Колумбия, где мы впервые «вышли на публику», посетив ужин, организованный Фондом «За правду о Ближнем Востоке». Сара Стерн, президент этой невероятной организации, представила нас сенаторам, конгрессменам и другим влиятельным фигурам на Капитолийском холме, стремившимся оказать поддержку нашему делу. Моя история и угроза депортации, с которой я столкнулся, стали набирать обороты среди политических тяжеловесов[43].
Слушание по делу о депортации было назначено на восемь утра. Гонен ждал вместе с охранником в соседнем судебном зале. Пока судья заносил в протокол документы и ходатайства, представленные со времени последнего слушания моего дела, я сидел рядом с адвокатом и думал, как буду отчаянно защищаться, отвечая на вопросы, которые, как я был уверен, мне непременно зададут. Судья вызвал Гонена, дав понять, что слушание вот-вот начнется. Но прежде чем Гонен успел войти в зал, случилось нечто совершенно неожиданное: старший юрист Министерства внутренней безопасности объявил, что мне согласны предоставить убежище.
Заседание суда закрылось, а я все еще не понимал, что происходит. Когда люди потянулись к выходу из зала, адвокат объяснил, что произошло. Невероятно! Суд предоставил мне убежище после обычной проверки биографических данных, и на этом все закончилось. После почти трех лет бюрократических проволочек и размышлений о том, что со мной будет, я обрел покой в Соединенных Штатах. Мне больше не надо было бояться депортации. Покидая здание суда, я благодарил Бога за его чудесную милость ко мне и ко всем тем, кого он использовал для вынесения вердикта.
Это судебное решение, конечно, было невероятным, но судьба Гонена все еще оставалась под вопросом. Я попробовал обсудить с ним возможность его переезда в США, но он ответил:
– Я хочу вернуться. Если меня арестуют, пусть так. В любом случае я буду знать, что поступил правильно.
Он вернулся в Израиль, и его не арестовали. Шин-Бет прислала ему четыре письма с выговорами, но других действий за этим не последовало. Гонен снова спас мне жизнь – как во времена нашей работы на Шин-Бет, и об этом я никогда не забуду. Кстати, как насчет экзаменов по юриспруденции, которые он пропустил, выступив в мою защиту? Ему удалось их перенести, и он сдал их потом на высокие оценки!
Но каким бы замечательным ни было получение политического убежища, тень отчуждения от семьи всегда будет довлеть надо мной. Мои родные – те, кто должен разделять со мной радость и горе, с кем я должен праздновать победы и оплакивать поражения – окончательно от меня отреклись. Позор, навлеченный на семью моим решением признаться публично, никогда не будет смыт. Я разбил их сердца и разрушил их жизни. Кто теперь женится на моих сестрах? Как мои братья вернутся в свои школы?
Я заранее знал, насколько опасно делиться своей историей, но это отнюдь не уменьшает боль, которую я испытываю сейчас. И все же, несмотря на эту боль, я продолжаю надеяться, что они не отреклись от меня
