Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф
– Даже если бы я стал хитрить и стрелять не в головы детям, кидающим камни, а по ногам, – говорил он, – я не хочу этого делать. Я должен любить своих врагов.
Пришла вторая повестка. Затем третья.
Когда Амнон отказался служить и в третий раз, его арестовали и посадили в тюрьму. Тогда я не знал, что Амнон сидел в еврейской части той же тюрьмы «Офер» одновременно со мной. Его посадили, потому что он отказался вставать на сторону израильтян; меня посадили, потому что я согласился работать с ними. Я пытался защитить евреев; он пытался защищать палестинцев.
Я не думаю, что всем нам в Израиле и на оккупированных территориях нужно стать христианами, чтобы положить конец кровопролитию. Но мне кажется, что, если бы у нас нашлась тысяча Амнонов с одной стороны и тысяча Мусабов с другой, это могло бы иметь грандиозное значение. А если бы нас стало еще больше, то… кто знает?
Спустя пару месяцев после прибытия в «Офер» меня свозили в суд, где никто меня не знал: ни судья, ни прокуроры, ни даже мой собственный адвокат.
На суде Шин-Бет засвидетельствовала, что я представляю опасность, и потребовала, чтобы меня держали в заключении подольше. Судья согласился с их доводами и приговорил меня к шести месяцам административного ареста. И снова меня перевели в другую тюрьму.
В песчаных дюнах пустыни Негев, недалеко от ядерного исследовательского центра в Димоне и в пяти часах езды до любого ближайшего населенного пункта, стояла палаточная тюрьма «Кциот», где можно было изжариться летом и замерзнуть зимой.
– Из какой ты организации?
– ХАМАС.
Да, я по-прежнему считал себя частью семьи, частью нашей истории. Но я больше не был таким, как другие заключенные.
Члены ХАМАСа по-прежнему составляли большинство. Но с начала Второй интифады значительно вырос ФАТХ, и за каждой организацией теперь было закреплено примерно одинаковое число палаток. Я давно устал от притворства, тем более что и новообретенный этический кодекс удерживал меня ото лжи. Поэтому я решил весь срок держаться особняком.
«Кциот» окружала по-настоящему дикая местность. Ночной воздух оглашался воем волков, гиен и леопардов. Мне рассказывали истории о заключенных, которым удалось сбежать из «Кциота», но я ни разу не слышал, чтобы кто-то сумел выжить в пустыне. Зимой было хуже, чем летом, – только морозный воздух, метель и ничего, кроме брезента, защищающего от ветра. Крыша каждой палатки была защищена дополнительным влагоудерживающим слоем. Однако некоторые заключенные отрывали от него куски и сооружали занавески вокруг своих коек. Изначально предполагалось, что влага от нашего дыхания будет задерживаться именно в этом слое. Но она просто поднималась и оседала на брезентовом потолке, пока не становилась слишком тяжелой. А потом лилась дождем на нас же, пока мы спали.
Израильтяне обложили буквально весь лагерь клейкими ловушками в попытке удержать популяцию мышей под контролем. Как-то раз, ранним морозным утром, когда все остальные еще спали, а я читал свою Библию, из-под кровати раздались звуки, похожие на скрип ржавой диванной пружины. Я заглянул вниз и увидел мышь, прилипшую к ловушке. Меня поразило, что ее пыталась спасти другая мышь, пока не застряла в ловушке сама. Они были парой? А может, друзьями? Не знаю. Около получаса я наблюдал, как одно животное рисковало жизнью, пытаясь спасти другое. Эта сцена меня настолько тронула, что я освободил и выпустил обоих.
Из книг в тюрьме были только Коран и его толкования. У меня были только две книги на английском языке, которые мне тайно передал друг через адвоката. Я был глубоко благодарен за то, что у меня появилось чтиво и что теперь я мог улучшить знание английского, однако на то, чтобы зачитать эти книжки чуть ли не до дыр, слишком много времени не потребовалось. Как-то раз я прогуливался в одиночестве и увидел, как двое заключенных заваривают чай. Рядом с ними стоял огромный деревянный ящик Красного Креста, доверху наполненный романами. И эти книги ребята рвали на топливо! Задохнувшись от возмущения, я отодвинул ящик в сторону и принялся складывать книги обратно. Они подумали, что я хочу забрать у них ящик, чтобы самому сделать себе чай.
– Вы в своем уме? – зарычал я. – Мне потребовались неимоверные усилия, чтобы протащить сюда пару книг на английском языке, а вы просто кипятите на них воду?!
– Это христианские книги, – возразили мне.
– Нет, это не христианские книги, – ответил я. – Это бестселлеры «Нью-Йорк таймс». Я уверен, в них не говорится ни слова против ислама. Это простые человеческие истории.
Наверное, многие недоумевали, что стало с сыном Хасана Юсефа. Теперь он вел себя тихо, в основном держался особняком и читал. А возле ящика с книгами внезапно понес какой-то бред. Если бы на моем месте оказался кто-нибудь другой, то парни, скорее всего, встали бы на защиту своего драгоценного топлива. Но мне было позволено забрать романы, и я вернулся к себе в палатку с целым ящиком новых сокровищ. Я навалил их стопками вокруг кровати и с головой утонул в чтении. Мне было все равно, кто и что про меня подумает. Мое сердце пело и славило Бога за то, что он дал мне возможность читать, пока я буду коротать здесь срок своей отсидки.
Я читал по шестнадцать часов в день, пока зрение не начало слабеть от плохого освещения. За четыре месяца, проведенных в «Кциоте», я выучил четыре тысячи новых английских слов.
Там же я пережил два тюремных восстания – еще более скверных, чем то, что случилось у нас когда-то в «Мегидо». Но Бог помог мне пройти через все это невредимым. Честно говоря, в той тюрьме я ощущал присутствие Бога гораздо сильнее, чем когда-либо до или после. Хоть я еще и не познал Иисуса как Творца, но определенно научился любить Бога-Отца.
* * *
Меня освободили 2 апреля 2003 года, когда сухопутные силы Международной объединенной коалиции уже рвались к Багдаду. Я стал уважаемым лидером ХАМАСа, приобретя репутацию опытного террориста и изворотливого беглеца. Я прошел через огонь и доказал свою надежность. Теперь и отец был в безопасности, и риск того, что меня разоблачат, значительно снизился.
Я снова мог открыто ходить по улицам Рамаллы. Мне больше не нужно было скрываться. Я мог снова стать самим собой. Первым делом я позвонил матери, потом Луэю.
– С возвращением, Зеленый принц, – сказал он. – Мы очень по тебе
