Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф
На несколько недель меня посадили в камеру-одиночку. И раз или два в сутки мои друзья из Шин-Бет, если не были заняты допросами других заключенных, обязательно заходили проведать меня и поболтать о том о сем. Я хорошо питался и оставался самым тщательно охраняемым тюремным секретом. В этот раз не было ни вонючих мешков, ни сумасшедших горбунов, ни песен Леонарда Коэна (а ведь потом он даже станет моим любимым исполнителем – странно, да?). На Западном берегу стали ходить слухи, что я настолько крут, что не даю израильтянам никакой информации даже под пытками.
За несколько дней до перевода в другую тюрьму меня переселили в камеру отца. Видели бы вы, какое облегчение отразилось на его лице, когда он протянул руки для объятий. Мы крепко обнялись, затем он отстранился и улыбнулся.
– Я решил последовать за тобой, – сказал я, смеясь. – Не могу без тебя жить.
С нами в камере сидели еще двое, мы шутили и хорошо проводили время. Честно говоря, я был очень рад видеть отца в безопасности за решеткой. Теперь не будет допущено никаких ошибок. И с неба ракета в него не прилетит.
Иногда он читал нам Коран. В такие моменты мне нравилось просто смотреть на него и слушать его красивый голос. Я думал о том, каким заботливым он был, когда мы росли. Он никогда не заставлял нас вставать к ранней утренней молитве, однако мы делали это по собственной воле, поскольку хотели, чтобы он нами гордился. Он вручил свою жизнь Аллаху в самом раннем возрасте и одним своим примером передал эту набожность нам.
Теперь я думал: «Дорогой мой отец, я так рад сидеть с тобою здесь! Я знаю, тюрьма – это последнее место, где бы ты хотел сейчас находиться, но, если бы ты остался на свободе, твои разорванные останки, возможно, уже лежали бы где-нибудь упакованными в маленький полихлорвиниловый пакет».
Иногда он поднимал глаза и видел, с какой любовью и признательностью я смотрю на него. Он не понимал, почему я улыбаюсь, а я не мог ему ничего объяснить.
Когда за мной пришли охранники, мы с отцом снова крепко обнялись. Он казался таким хрупким в моих объятиях, и все же я знал, какой он сильный духом. За последние несколько дней мы так сблизились, что теперь мое сердце разрывалось на части. Мне было трудно расставаться даже с офицерами Шин-Бет. За все эти годы у нас сложились невероятно теплые отношения. Я смотрел в их лица и надеялся, что они догадываются, как я ими восхищаюсь. Они же бросали на меня извиняющиеся взгляды, понимая, что следующая остановка в моем путешествии уже не будет такой легкой.
Солдаты, надевавшие на меня наручники перед посадкой в автомобиль, глядели на меня совершенно по-иному. Для них я был террористом, который сбежал из-под носа ЦАХАЛа, выставив их полными дураками, и долгое время скрывался от ареста. На этот раз меня отвезли в тюрьму «Офер», занимавшую часть территории военной базы, на которой я регулярно встречался с Шин-Бет.
Борода уже успела отрасти и сделалась длинной и густой, как у всех остальных. Началась повседневная рутина. Когда наступало время молитвы, я кланялся вместе с остальными заключенными, вставал на колени и молился, но уже не Аллаху. Теперь я молился Создателю. Я подходил все ближе к тому, чтобы стать христианином. Однажды в библиотеке я даже нашел Библию на арабском языке, глубоко закопанную в секции мировых религий. И это была вся Библия, а не только Новый Завет! И судя по ее виду, никто к ней ни разу не прикасался. Держу пари, никто даже не знал, что она там есть. Вот это дар от Бога! Я стал перечитывать ее снова и снова.
Время от времени кто-нибудь подходил и осторожно пытался выяснить, чем я занят. Я объяснял, что изучаю историю и, поскольку Библия – очень древняя книга, в ней содержится множество самых ранних из доступных сведений. Великолепны и духовные ценности, которые в ней содержатся, говорил я, а значит, каждый мусульманин должен ее прочесть. Против такого люди обычно не возражали. Единственный раз мне поставили это в упрек во время Рамадана, когда окружающим показалось, что я с бо́льшим интересом изучаю Библию, чем Коран.
Группа по изучению Библии, которую я посещал в Западном Иерусалиме, была открыта для всех – для христиан, мусульман, евреев, атеистов, для кого угодно. Благодаря группе у меня появилась возможность пообщаться с евреями, которые приходили с той же целью, что и я: изучать христианство и узнавать об Иисусе. Для меня, палестинского мусульманина, познание Христа совместно с израильскими евреями оказалось совершенно уникальным опытом.
Там я довольно близко познакомился с евреем по имени Амнон. Он был женат, и у него было двое прекрасных детей. Будучи очень умным, он умел говорить на нескольких языках. Его жена-христианка долгое время уговаривала его креститься. Наконец Амнон решился, и однажды вечером группа собралась, чтобы засвидетельствовать его крещение в пасторской купели. К тому времени, когда подошел я, Амнон закончил читать соответствующие стихи из Библии и буквально разрыдался.
Он знал, что, позволив опустить себя в воду, он не только заявил о верности Иисусу Христу через отождествление с его смертью и воскрешением, но и порвал со своей национальной культурой. Он отвернулся от веры отца, профессора Еврейского университета. Он отказался от израильского общества и религиозных традиций, разрушил репутацию и поставил под угрозу свое будущее.
Вскоре после крещения Амнон получил повестку о призыве на военную службу в ЦАХАЛ. В Израиле любой гражданин неарабской национальности старше восемнадцати лет – неважно, мужчина или женщина – обязан отслужить в армии. Единственное различие между полами состоит в том, что мужчины служат три года, а женщины два. Но Амнон, повидавший немало массовых убийств на контрольно-пропускных пунктах, чувствовал, как христианин,
