В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Судебная система периода нэпа имела два основных звена: народный суд и Губернский (позднее — Областной). В нарсуде рассматривались мелкие уголовные дела и гражданские тяжбы. Нарсуды занимали то же место в судебной системе, которое в дореволюционной России принадлежало мировым судам. Тяжкие уголовные преступления — убийства, грабежи, разбои, квалифицированные кражи, хищения соцсобственности и т. п. — находились в подведомственности Губернского (Областного) суда. Судей и служащих Губсуда отбирали с особой тщательностью. А вот в народных судах в этом смысле иногда случались проколы.
В одном из народных судов Ленинграда пропали деньги. Суммы, которые были собраны за день по всевозможным судебным сборам и штрафам. Это выяснилось рано утром, когда народные судьи явились на службу. Надо сказать, что нарсуды в те времена довольно-таки широко и гибко применяли штрафные санкции — особенно за мелкое хулиганство, сопротивление власти, нарушение правил торговли и по иным тому подобным делам. Так что денег в судейском сейфе к вечеру накапливалось немало. И вот они пропали. Сейф был не взломан, а аккуратно открыт ключом. Орудовал свой человек. Ситуация складывалась скандальная. Вскоре прибыли сотрудники Угрозыска с собакой. И собака взяла след. В общем, довольно скоро четвероногий агент приволок сыскарей в вонючую и грязную коммуналку, что располагалась в соседнем здании. В комнате, сквозь замызганные окна которой едва пробивался солнечный свет, на кровати, на рваном одеяле валялся мертвецки пьяный субъект — сын сторожихи, охранявшей по ночам судебные помещения. При нем обнаружили бо́льшую часть исчезнувших денег. Пропойцу разбудили, доставили куда следует и допросили. С похмелья он не стал запираться, а поведал, что, пользуясь подслеповатостью матери, проник ночью в камеру народного судьи, сделал слепок с бесхитростного замка несгораемой кассы… Ну а дальше — кража, кабак, пропил целковых столько, сколько организм позволил… Тут его и накрыли. А судье вынесли порицание за допущенную при хранении государственных денег небрежность.
Но это заурядная история, подтверждающая лишний раз старую истину: не клади плохо, не вводи вора в грех. Совершенно вопиющая в идейно-политическом плане комедия с народным судьей разыгралась осенью 1923 года в прекрасном пригороде Петрограда — Стрельне.
11 сентября поздно вечером был совершен дерзкий налет на квартиру гражданина Климова, проживающего в поселке Володарский (бывшее село Сергиево). Налетчики ворвались в квартиру, связали жену Климова (самого хозяина в это время не было дома), похитили какие-то деньги и ценности и скрылись. Обычное по тем временам происшествие. Необычно в нем то, что среди налетчиков хозяйка опознала народного судью Стрельнинско-Володарского участка товарища Богданова. Собственно говоря, она самолично отворила дверь грабителям потому, что услыхала знакомый голос нарсудьи, требовавшего ее якобы по делу. Сотрудники милиции, проводившие дознание, допросили жену Богданова, и надо сказать, что она категорически отказалась подтвердить алиби своего супруга. С нескрываемым раздражением она заявила следователю, что муж ее непутевый, дома в ту ночь не ночевал и, где ошивался, она не знает. Искала, мол, этого пропойцу по всем стрельнинским пивным, в коих он имеет обыкновение проводить свой досуг, нигде не нашла, плюнула и отправилась спать.
Следствие занялось Богдановым — и вскоре выяснило много интересного о моральном облике служителя красной Фемиды. Оказалось, что совсем недавно Богданов растратил немалую сумму казенных денег, что в пределах своего участка он обложил данью нэпманов, в особенности владельцев пивных, завсегдатаем которых сам являлся. Что брал взятки; например, владельцу пивной Мушникову за мзду снизил в четыре раза им же самим наложенный за нарушение КЗоТа штраф. Вообще, как сказано в милицейских бумагах, «вел беспутный и роняющий в глазах населения авторитет судьи образ жизни». Заключалась поруха авторитета в том, что судья все свободное время проводил в увеселительных заведениях, пьянствовал, а денег не платил, «постоянно появлялся в публичных местах в пьяном виде, буйствовал и врывался в квартиры обывателей». Однажды, явно нетрезвый, он ворвался, размахивая револьвером и выкрикивая угрозы, в жилище честного нэпмана, владельца пивной Антонова. По словам «здорового частника», чуть было не застрелил его самого и его жену. Художества этого уникального жреца правосудия дополнялись еще и тем, что он «нередко в пьяном виде появлялся на судебных заседаниях. Однажды его пришлось прямо с судебного дела отправить для протрезвления в милицию». Как терпели все это стрельнинские обыватели — неизвестно. Только после совсем уж никуда не годной истории с ограблением Климовых им удалось избавиться от этого Степы Лиходеева в судейском обличье. Богданов перекочевал из кресла судьи на скамью подсудимых.
Криминал в белом халате
Обыватели уездного города N. («Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова) судачат, обсуждая болезнь мадам Петуховой:
«— Помрет старуха. Недаром Безенчук по городу сам не свой бегает.
— А доктор что говорит?
— Что доктор! В страхкассе разве доктора? И здорового залечат!»
Двадцатые годы — время героического становления советской системы здравоохранения, время романтической веры во всемогущество медицины, эпоха смелых исследований академика Павлова и популярных статей наркома здравоохранения товарища Семашко. А также — время обывательского неверия ни во что советское, в медицину в частности. И — добавим — время неслыханной доселе криминализации самой гуманной профессии.
Почву для развития криминальной медицины создавала вся система нэпа: наличие частного сектора плюс нарастающий тотальный контроль государства за теми сферами жизни, которые ранее считались делом сугубо личным. В криминальной медицинской деятельности тех лет можно выделить три основных направления. Первое — услуги бандитам. Как только в Европейской России завершилась Гражданская война, развернулась другая, не менее беспощадная война правоохранительных органов с бандитизмом. Перестрелки милиционеров с бандитами на улицах Петрограда, Москвы, Киева или Ростова стали почти что обыденным явлением. Раненых преступников, которым удалось скрыться, лечили частные врачи — нередко под угрозой оружия, а чаще — свои, нанятые. Тогдашний Уголовный кодекс сурово карал за недонесение. Хирург, извлекший пулю из бандитского тела и не донесший об этом куда следует, — становился преступником.
Другое направление — и самое массовое — криминальные аборты. По старому российскому законодательству «вытравление плода» являлось уголовным преступлением. Советское законодательство 1920-х годов разрешало аборт только по медицинским показаниям: при неправильном, опасном для жизни матери течении беременности, при кровотечении, а также в том случае, если мать страдала опасным хроническим заболеванием, например туберкулезом. При наличии в медицине развитого частного сектора проследить за исполнением этих требований было трудно. Рождаемость в СССР в те годы была высокой. Уровень жизни низким. А самое главное: революция изменила положение и социальную психологию женщин. Символ времени — женщина-работница, ударница труда; женщина —
