В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

«в штаб к Духонину», «на шлепку», «на допрос в небесную канцелярию», как-то легче стало взять и убить: соседа — из-за обыкновенной бытовой склоки, нэпмана в шубе — ради бобрового воротника, бывшую возлюбленную — дабы не тратиться на алименты, агента Угрозыска — в лихой бандитской перестрелке. Революция отменила заповеди Господни, в том числе и «Не убий!». Если раньше убийство воспринималось обществом как жуткий, мрачный и, может быть, порочно-заманчивый эксцесс, то теперь оно сделалось хотя и пугающим, и неприятным, но достаточно обыденным явлением, эдаким негативным фоном повседневной жизни. По этой причине в 1920-е годы дела об убийствах утрачивают былую резонансность. В залах заседаний дореволюционных судов яблоку негде было упасть во время такого рода процессов, газеты взахлеб писали о наиболее «роковых» и «кровавых» убийствах. Ко всему привыкшая советская публика годов нэпа склонна была интересоваться вредительствами и растратами или бандитскими разборками в Чикаго и зверствами китайских хунхузов. На страницах газет и журналов той поры в рубриках «Суд идет!», «Судебная хроника», «Будни милиции и Уголовного розыска» повествования об алиментных делах или квартирных склоках занимают куда больше места, чем лихо закрученные детективные истории про таинственных убийц и хитроумных сыщиков.

Работа «убойного цеха» в 1920-е годы шла по накатанной колее. На первом месте — убийства по корыстным мотивам, причем корысть-то чаще всего мелкая, порой просто грошовая. Беспощадные и смелые бандиты-налетчики вроде легендарного Леньки Пантелеева или Мишки Корявого как раз таки предпочитали избегать кровавой развязки, если в ней не было необходимости; а вот пьяненькие дяди Васи и безусые Петьки с Лиговки легко шли на душегубство ради двух-трех червонцев добычи. За мелкокорыстными убийствами следуют трагические эксцессы на бытовой почве — чаще всего, конечно, по пьянке. В этом отношении государственная сорокаградусная «Русская горькая» оказалась не лучше банального самогона, которым пролетариат и крестьянство Страны Советов заливали зенки прежде. Пьяные драки с поножовщиной на замусоренной и скользкой почве рабочих общежитий и коммунальных квартир нередко заканчивались отправкой одного из участников в морг, а другого — за решетку. Своеобразное сочетание корысти и бытовухи — убийства, вызванные нежеланием платить алименты. Это уже специфический феномен того полунищенского и беспутного времени. Волна такого рода преступлений в 1926–1927 годах вызвала серьезную обеспокоенность правоохранительных органов и ряд острых публикаций в прессе.

Разумеется, свой вклад в «убойное» дело вносили бандиты и налетчики, но с 1924 года их лихой промысел стремительно покатился под откос. Правда, отбиваясь от наседающих правоохранительных органов, бандиты отчаянно сопротивлялись, и именно в борьбе с ними чаще всего гибли сотрудники милиции. Нередко против милиционеров пускали в ход оружие самогонщики и содержатели притонов — и на этом фронте были убитые и раненые. Еще одна черта эпохи — большое количество немотивированных убийств, совершенных просто-напросто из хулиганских побуждений, или, как говорили тогда, из озорства. И наконец, последняя особенность — убийства, мотивы которых осложнены социально-политической враждой. Там, смотришь, кулацкие сынки после танцулек зарезали комсомольца, тут чистокровно-пролетарский Отелло на почве ревности придушил свою классово чуждую подругу.

Из всего этого мутно-кровавого потока можно выбрать — почти наугад — несколько дел. Тем более что в распутывании их малоприятных, а иногда по-обывательски скучных коллизий вырабатывался профессионализм питерского Угрозыска, ставшего к концу 1920-х, пожалуй, самым лучшим, боевым и эффективным в стране орудием борьбы с преступностью.

Страшная находка в трамвае № 3

Маршрут «тройки», описанный в путеводителях того времени, для жителя современного Петербурга выглядит сущей китайской грамотой. По проспекту Карла Либкнехта трамвай выезжает на улицу Красных Зорь, пересекает Неву по мосту Равенства, далее катит по улице 3-го Июля, поворачивает на Международный проспект и делает кольцо на Московском шоссе у завода «Электросила». В современной расшифровке это выглядит так: Большой проспект Петроградской стороны — Каменноостровский проспект — Троицкий мост — Садовая улица — Московский проспект — «Электросила».

В один не очень-то прекрасный день 1924 года пассажиры «тройки», собиравшиеся выходить на конечной остановке, обратили внимание на довольно-таки объемистый бесхозный пакет, сиротливо лежащий в уголке вагона. Заинтригованная кондукторша подошла, взяла пакет в руки — и, вскрикнув, уронила его на грязный пол. Сквозь оберточную бумагу и рогожу явственно проступали пятна крови. Высунувшись в окошко, кондукторша отчаянно засвистела в свисток, на ее призыв поспешил постовой милиционер… Через полчаса в ближайшем отделении милиции пакет был вскрыт. В нем оказались ноги — да-да, человеческие ноги, отсеченные от туловища.

В тот же день какая-то праздная парочка, прогуливающаяся по Каменному острову и, видимо, в целях ознакомления с флорой и фауной забравшаяся в кусты, обнаружила там округлый предмет. Через секунду девица с пронзительным визгом выскочила из зарослей, ее спутник уже бежал во все лопатки в направлении ближайшего постового. Добежав, схватил за рукав и, не в состоянии что-либо членораздельно объяснить, притащил к проклятому месту. В кустарнике валялась отрезанная человеческая голова.

Все недостающее было найдено вечером того же дня. Сторож зала ожидания третьего класса Октябрьского (Московского) вокзала, обходя свои владения в полуночный час, узрел крупную бельевую корзину, задвинутую под скамью. Никого из пассажиров в столь позднее время поблизости не было. Побродив вокруг и около и не найдя возможного владельца багажа, сторож счел за благо позвать работников вокзала и на всякий случай милиционера. Корзину вытащили и вскрыли. К ужасу вокзальных служащих, в ней, завернутое в тряпье, лежало безногое и безголовое туловище мужчины среднего возраста. Эксперты-медики соединили три страшные находки: туловище, голова и ноги принадлежали одному трупу. По факту убийства было возбуждено уголовное дело. Расследование было поручено помощнику инспектора 1-й бригады Ленинградского угрозыска И. В. Бодунову, за полтора года до этого руководившего операцией по уничтожению банды Леньки Пантелеева.

Один из лучших сотрудников Угрозыска оказался перед сложной задачей. Для начала надо было установить личность убитого. Но как? Ни особых примет, ни одежды, ни личных вещей, ни, понятное дело, документов в распоряжении следствия не было. Исследовав труп, Бодунов внимательнейшим образом принялся изучать корзину и тряпье, в которое было завернуто туловище. И здесь его ждала маленькая, но важная находка: обрывок газеты «Правда» и, по счастью, то самое верхнее поле первой полосы, на котором почтальоны пишут фамилию подписчика. Бодунов прочел бледную карандашную надпись: «Чиков». Это был след. Подняли картотеку паспортного стола. В Ленинграде оказалось около трехсот жителей по фамилии Чиков, но лишь три десятка из них, как сознательные граждане, выписывали печатный орган ЦК партии, «Правду». Бодунов принялся опрашивать сознательных Чиковых и довольно скоро нашел одного подходящего. К убийству тот, правда, отношения не имел, но сообщил, что злополучный номер