В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

настолько, что своих людей — Каптерова и Ревякина — поставил во главе отдела технических заказов и отдела снабжения. Служащие калькуляционного отдела находились у него «на жалованье» — регулярно получали фиксированные суммы за составление нужных счетов. Скажем, Пляцкий покупает у завода партию металлоизделий, калькуляционный отдел принимается за работу, и в результате себестоимость единицы продукции снижена с 1 рубля 80 копеек до 26 копеек. Все довольны, государство ограблено. Чуть ли не весь «Большевик» оказался на содержании у нэпмана. На следствии он признавался, что взятки, которые он давал руководителям завода, исчислялись тысячами рублей. Но подследственный скромничал: цена вопроса составляла как минимум десятки тысяч.

Масштабу деятельности Пляцкого можно только удивляться. А еще большего удивления достойно то, с какой охотой высокопоставленные советские руководители шли на должностные преступления, включаясь в систему хищений. Такая же картина, что на «Большевике», открылась следствию на заводе имени Карла Либкнехта (бывшем Русско-Французском), директор которого Лифшиц сбывал заводское имущество Пляцкому за 15-процентный откат. На заводе «Друг крестьянина» (бывший «Шпигель») заведующий коммерческим отделом Пранге за крупную взятку приобрел для завода 20 тысяч пудов (330 тонн) несортового железа. На Путиловском заводе крупные суммы от Пляцкого получал коммерческий директор Розовский. Что уж говорить, если начальник 2-го исправдома (то бишь тюрьмы) Линченко как-то раз попал под власть металлического короля. У Линченко обнаружилась недостача — 480 рублей, Пляцкий покрыл ее, а в благодарность Линченко заключил «левый» договор на поставку веретен для исправдомовских мастерских.

За два-три года Пляцкий полностью подчинил своему диктату ленинградский рынок металлов. Его арест в 1925 году повлек за собой волну арестов, явок с повинной, бегств и самоубийств хозяйственных работников ленинградских предприятий.

Дело губотдела

Другое масштабное дело о злоупотреблениях чиновников наделало шума в Ленинграде зимой — весной 1924 года. Расследованием дела ввиду его значимости занималось ГПУ. Под суд попали работники губотдела труда и связанные с ними лица — всего более 30 человек. В этом социально значимом учреждении образовалась сплоченная преступная группа, в которую оказались втянуты заведующий губотделом труда Колодеж (член РКП(б) с 1917 года), его заместитель Меркулов (тоже партиец, депутат Горсовета), Нивинский (инспектор губернской Рабоче-крестьянской инспекции), Биринский (член губернского экономического совещания), Казаков (ответственный работник губфинотдела) и другие серьезные люди. Верховодил всем молодой и энергичный заведующий Бюро общественных работ Мантейфель, 26 лет, беспартийный, по происхождению из мещан. В горячем 1919 году юный Мантейфель был, оказывается, судим за что-то судом Ревтрибунала, приговорен к расстрелу, который ему заменили шестью месяцами лишения свободы. Как видим, не испугался.

Деятельность группы, возглавляемой Мантейфелем, многообразна. Суду были представлены 378 подложных документов: подчищенные счета, фальшивые ведомости и тому подобные штучки. Или вот так: допустим, губотдел покупает партию сапог для раздачи их безработным. Появляются агенты некоей французской фирмы и предлагают партию — 29 тысяч пар. Запрашивают 8 рублей 80 копеек за пару (в дензнаках 1923 года, которые в несколько раз дешевле золотых). Это недорого, но беда в том, что товар-то никуда не годный, гнилой. Подручный Мантейфеля гражданин Рошфор (подходящая фамилия для переговоров с Францией) предлагает: зачем так дешево? Давайте по десятке, а разницу — нам! Другой участник переговоров, некто Фудим, набавляет еще: 13 рублей с полтиной! При оформлении договора французы выдают расписки на суммы еще большие. Всего из государственного кармана вытряхнуто 130 000 рублей золотом, из коих 84 000 получают французы, а 46 000 растекается по карманам сотрудников губотдела труда.

Другой источник наживы для Мантейфеля — то самое Бюро общественных работ, которое он до самого ареста возглавлял. Тут — широкое поле для деятельности. 3 миллиона рублей в дензнаках отпущено Наркомфином на эти самые общественные работы. Кругом царит безработица. Мантейфель, нанимая безработных, ставит им условие: от всех заработков они будут отчислять проценты ему и его подручным. Как установило следствие, только таким путем заведующий бюро огреб около 90 000, а руководитель работ Аверин — 35 000. Этого мало: составляются фиктивные ведомости на «мертвые души», выписываются расписки за премии, которые никто не получал, утверждаются раздутые сметы на орграсходы… Словом, Мантейфель действует вовсю при участии подчиненных, покровительстве начальников — Колодежа и Меркулова — и попустительстве контролеров из губфинотдела и Рабоче-крестьянской инспекции.

Все это закончилось мрачно. 16 апреля 1924 года Губернский суд вынес приговор по делу губотдела труда. Мантейфель и Меркулов услышали страшные слова: «приговорить к высшей мере социальной защиты — расстрелу». Из остальных подсудимых один приговорен к 6 годам, двое — к 5, четверо — к 4 годам; четырнадцать отделались годом-двумя, двое — штрафом. Семерых суд счел возможным оправдать.

Классово чуждые убийства

Кровь на топоре и расчлененные трупы

Когда в феврале 1917 года революционеры, кухарки и интеллигенция ликовали по поводу свершающегося великого переворота, ими владела наивная вера: освободившийся от тысячелетнего ига народ заживет наконец «по правде», строя светлое будущее — без преступлений. Однако закончилась Гражданская война и оказалось, что в стране пролетарской диктатуры творятся преступные деяния, никак не обусловленные классовой борьбой. В том числе и обыкновенные убийства по стандартным, отработанным за всю историю человечества мотивам и сценариям. Причем совершаются во всех слоях общества. Едва родившейся советской милиции точно так же, как и (царствие ей небесное) прежней полиции, пришлось распутывать кровавые клубки криминальных драм, разыгравшихся и в пролетарской, и в мелкобуржуазной, и в комсомольской, и в кулацкой, и в бедняцкой, и в интеллигентской среде. Причем и способы человекоубийства оказались стары как мир. Эпоха лишь набросила на них характерно нэповское одеяние, придав своеобразный, хотя и поверхностный колорит.

Серые волки и красные овцы

По официальным данным, в 1925 году в Ленинграде (при численности населения около 1,5 миллиона человек) было совершено 164 убийства, 91 раскрыто. 11 убийств на 100 тысяч человек в год — много это или мало? Смотря с чем сравнивать. В императорском Петербурге, если верить полицейской статистике, убивали реже: в 1870-х годах на 100 тысяч жителей совершалось в среднем 2 кровавых злодеяния; к 1913 году эта цифра выросла почти втрое, и все же до показателей времен нэпа предреволюционной столице Российской империи было далеко. Если же сопоставить данные 80-летней давности с нынешними, то окажется, что они весьма похожи. Вот вам и строительство социализма с последующими перестройками под капитализм! От чего ушли, к тому и приплыли.

Спору нет, революция и Гражданская война изрядно понизили ценность человеческой жизни. После всех этих «чрезвычаек», «ревкомов», «троек» и «ревтрибуналов», тысячами отправлявших людей, зачастую вовсе ни в чем не повинных,