Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань
– Глаз, что ли, у вас нет? Здесь тьма тараканов!
Когда мать осознала, что за этот год накопила больше денег, чем за любой другой, она почувствовала себя необыкновенно счастливой. До приезда в Шэньчжэнь мать все беспокоилась, что из-за больной ноги не сможет работать и станет для всех обузой. Больше всего она боится такой жизни. Мать очень злится, когда мы наигранно-страшными голосами предупреждаем ее, что если она не будет отдыхать, то у нее отнимутся ноги и придется ей ездить в инвалидной коляске.
Мать еще подметила, что вывески в магазинах на первом этаже домов микрорайона постоянно менялись. Была лавка, где сначала торговали антиквариатом и портретами знаменитостей, потом – брендовым алкоголем и сигаретами, затем – блюдами из Шаогуаня, что в Гуандуне… Вскоре вывеску опять сняли, а у двери поставили красное заграждение. Ни один из предпринимателей не продержался и трех месяцев. Постоянно банкротящиеся и заново открывающиеся магазины – метафора нашей жизни – даже в самых незаметных уголках приходится искать пространство для выживания.
– Наше поколение нагрешило, само грамоте не научилось и замену себе не подготовило. Когда нас не станет, то кто будет прибираться за всеми? – замечает с тяжелым вздохом мать.
За годы уборки моя мать несколько тысяч раз выводила ручкой «Чуньсян» в подписных листах. И теперь, прежде корявое, ее имя выглядит аккуратно. А поскольку ей хочется прочитать историю, которую я написала, мать выучилась читать. Заодно приучила себя вводить иероглифы на смартфоне по слогам. Первое, что мать научилась печатать, имена – мое, брата, отца… Однажды, когда я была на работе, мать прислала мне в Вичат имена всех членов нашей семьи.
Видела я не так давно в парке у нашего дома робота-уборщика. Это белый прямоугольный ящик, спереди у него две большие щетки. У робота простодушное «лицо» с мерцающими огоньками-глазами. Часто колесит он по аллеям парка ночью, когда никого нет вокруг, и набивает свое брюшко опавшими листьями. Робот умеет поворачиваться и останавливается, если у него на пути препятствие или человек. Я сфотографировала робота и показала матери. Ее вывод таков:
– Видишь, какой он смышленый? Сейчас люди такие умные, умеют такие штуки делать. Наделают побольше – и не нужны будем мы, старички.
Возможно, появится и более совершенный и умный робот, которому под силу будет работа, которую выполняет моя мать.
Как бы выразился американский антрополог Дэвид Грэбер, моя мать и ее коллеги занимаются «дерьмовой работой»: делом полезным для общества, но низкооплачиваемым и с тяжелыми условиями труда. Однако для матери и ее коллег уборка – необходимая работа, основная причина их пребывания в Шэньчжэне. Что делать в старости? У матери нет ответа на этот вопрос. Нет его и у меня.
Сестрица Тань – подруга матери с юности и наша соседка по старому дому – сейчас работает уборщицей в нашем уездном центре. Тань одна убирается в трех жилых домах и на одной городской площади. Отпуска у нее не бывает, а зарплата в месяц – 1700 юаней. Для устройства даже на такую работу Тань пришлось обращаться к знакомым и совать красные конверты. Других «мостиков» пока не нашлось. Площадь уборки у нее – как двадцать квартир у меня в Шэньчжэне, а для уездного центра это, считай, приличная работа. От такого сравнения мать впадает в панику и тем более чувствует, что теперь ей не так просто покинуть Шэньчжэнь.
С точки зрения матери, «потолок» для уборщиков – чистка стекол и стен многоэтажных домов. В офисном здании она видела, как люди, свесившись с веревок, занимались такой работой. Этих работников часто величают «человеки-пауки».
Как-то мать подошла к одному такому пареньку, который только закончил мыть стену, сел передохнуть на корточках и собирал веревки.
– Наставник, а у тебя голова не кружится от такой высоты?
Молодой человек ответил:
– А я уже привык.
– Сколько за такое платят в день?
– 600 юаней в помещении, 1000 юаней на улице.
– И такая работа каждый день?
– Каждый день. Нам и выплачивают деньги поденно.
– Красавчик, а ты откуда родом?
– Из Гуандуна, а вообще с Сычуани.
Тому парню, который вместе с коллегами только при помощи рук и ног продолжал перебираться по высоткам и приводить в порядок наружные стены, мать сказала:
– Какие же вы молодцы, работа у вас тяжелая и опасная, надо бы за нее платить побольше. Своего сына я бы не отпустила заниматься подобным делом, очень уж оно рискованное. Страшно.
Мать к тому же припомнила, как семь лет назад занималась «мелкой работой» на стройплощадках в Сиане. Стояла как-то она на стальных опорах 32-го этажа, подавала стройматериалы наставнику, из-за головокружения села на корточки и не осмеливалась глядеть вниз.
Мать говорит, что прежде все думала: вот закончится этот этап жизни – следующий будет лучше.
Когда растили детей, думали: дети вырастут – и будет лучше.
Когда дети выросли, думали: дети поступят в университеты – и будет лучше.
Когда дети поступили в университеты, думали: дети найдут хорошую работу – и будет лучше.
На самом деле время «работы» у матери не закончилось. Особенно если учесть, что сын еще не женат, а у дочери нет детей.
– Дело до конца не сделано. Только с детьми человек обретает мир и покой.
Надежды матери на благополучную жизнь еще далеки от свершения. И потому все сложнее оказывается жить «расчетливо».
– Ни черты в восьмерке, ни крючка в девятке[82].
Дело будто бы и не начато, а когда начнется – неясно. И потому мать идет по жизни с чувством страха, не имея возможности расслабиться. Ей сложно заставить себя отдохнуть. Жалуется мать:
– Люди меня спрашивают: сколько у тебя внуков от сына и дочери? Я не знаю, что им ответить…
Мать постоянно – сознательно или бессознательно – принуждает себя к бесконечному труду, она чувствует – время наступает ей на пятки. Будто меч висит над матерью, понуждающий хвататься за любую тяжелую работу, пока ей не исполнилось шестьдесят. Иначе получится, что потом она себя прокормить не сможет.
Переживает мать оттого, что сын и дочь много учились, нашли себе «приличные» должности, а все равно остаются рабами
