Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века - Максим Николаевич Жегалин

По ночам по ДИСКу ходит Пяст – поэт, романтик и когда-то близкий друг Блока. Он скрипит зубами, стучит по полу остатками башмаков, кое-как привязанных к ногам веревками, заходит в концертный зал и в полный голос читает стихи, которые постепенно переходят в дикие, безумные импровизации. Пяст всю жизнь борется с тяжелым психическим расстройством. От голодной жизни (весь свой паек он отдает семье) состояние обострилось. Ночные вопли Пяста мешают спать – что делать? Решают закрывать концертный зал и прятать ключ. Но Пяст не отчаивается – он находит какую-то крошечную подсобку и теперь вопит там.

Осенью 1920‐го ДИСК посещает английский писатель-фантаст Герберт Уэллс. На общем собрании решено, что особенного пира не надо: все-таки фантаст должен увидеть, в каких условиях живут советские писатели. Но тем не менее какой-то стол накрыть следует. Итак, Уэллс заходит в ДИСК – все взволнованы, все чего-то ждут.

– Передайте англичанам, что я их всех ненавижу! – встречает гостя критик Шкловский. Кто-то вдруг начинает говорить англичанину о том, в каких ужасных условиях живут советские литераторы. Доходит до жалоб на не стиранное неделями белье.

– Говорите за себя, – перебивает возмущенный Гумилев.

Уэллс уходит из ДИСКа в умилении. Он поражен масштабами произошедших в России изменений – его восхитили издательство «Всемирная литература», лично его основатель Горький, ДИСК и местные писатели, страна и большевистский режим.

«Сейчас не может быть в России никакого иного правительства, кроме советского», – пишет он в отчете о своей поездке. Пораженный этим, Мережковский отвечает Уэллсу открытым письмом, где называет ДИСК братской могилой, «Всемирную литературу» – бесстыдной спекуляцией, а Горького – узурпатором, накинувшим веревку на шеи русских писателей.

4 декабря 1920‐го в ДИСКе выступает приехавший из Москвы Маяковский. Невиданный ажиотаж: зал набит битком, Маяковского принимают как настоящую звезду. После каждого стихотворения зал взрывается аплодисментами, кричат «бис!», барышни скандируют: «МА-Я-КОВ-СКИЙ! МА-Я-КОВ-СКИЙ!» Одоевцева замечает, что местных поэтов никогда так не принимают. Сидящий в первом ряду Гумилев не выдерживает чужой славы и уходит. Одоевцева уходит вслед за ним.

«А ведь Маяковский очень талантлив. Тем хуже для поэзии», – говорит Гумилев Одоевцевой. «МА-Я-КОВ-СКИЙ, МА-Я-КОВ-СКИЙ!» – доносится из зала, из футуристичного настоящего, из наступившего будущего.

Очередная зима – такая же голодная, но будто бы менее безнадежная. Под Новый год все влюбляются в Ольгу Гильдебрандт-Арбенину – художницу, красавицу и подружку Анны Энгельгардт, жены Гумилева. Мандельштам пишет ей стихи, Гумилев приглашает прогуляться и ревнует к каждому встречному. Гумилев и Мандельштам едва ли не дерутся за сердце красавицы.

В новогоднюю ночь все собираются в Доме литераторов: праздник. Гумилев и Арбенина вместе сидят за столиком, но Арбенина смотрит в другую сторону. Она смотрит на Юркуна. Юркун смотрит на Арбенину и не может оторваться. Кузмин смотрит на Юркуна и понимает: дело плохо, Юрочка влюбился.

На мгновение – будто бы что-то из 1913 года, какая-то игра, розовый воздух, маски, картина Сомова, фиалки, сирень. Мелькнуло и схлопнулось – стрелка замирает на двенадцати, время, вздохнув, переваливается через очередной пик и бежит дальше.

1921

Январь

Непрекращающийся голод: в стандартный дневной паек входят одна восьмая фунта хлеба, половина селедки и чашка супа. Большинство больниц и домов не отапливаются. Усиливаются грабежи: в Петрограде орудует банда «мертвецов»: грабители в саванах раздевают граждан донага.

Будетлянин Велимир Хлебников в теплом диком Баку. В начале 1921‐го он открывает основной закон времени: «Во времени происходит отрицательный сдвиг через 3n дней и положительный через 2n дней; дух времени становится обратным через 3n дней и усиливает свои числа через 2n».

Хлебников убежден: теперь предвидеть будущее так же легко, как считать до трех. Если люди не захотят учиться искусству предсказаний, Хлебников будет преподавать его лошадям – так у лошадей появится дополнительный заработок. Велимир предсказывает изобретение атомной бомбы, открытие волновой природы электрона и пульсации солнца. Все вертится, пульсирует, расходится волнами и повторяется, согласно формулам.

3 января Блок узнает, что усадьба Шахматово сожжена. Удалось спасти листки из записных книжек, обрывки архива, тетрадки, черновики стихов, на некоторых из которых «грязь и следы от человечьих копыт». Блок в мрачной тоске – он ссорится с Менделеевой, подозревает ее в изменах. Люба нужна ему как никогда раньше – ему необходимо видеть ее, знать, что она рядом. Жизнь невыносима: бесконечная работа, заседания, комитеты, жуткие семейные сцены (между Любой и матерью). Блок чувствует, что болен: с ним что-то не так. Настроение меняется по несколько раз на дню, случаются неконтролируемые вспышки гнева. Однажды он толкает мальчика, который мешает пройти. Мальчик поскальзывается и падает. Блок растерян: что происходит?

Гумилев переезжает в ДИСК и открывает третий «Цех поэтов». Он бесконечно преподает, почти все свое время проводит с учениками. Вечерами они собираются в гостиной ДИСКа, играют в буриме, шарады и едва ли не разговаривают стихами. Георгий Иванов, Ирина Одоевцева, Георгий Адамович, Оцуп, Рождественский и еще десяток-другой учеников – Гумилев чувствует себя лидером настоящей поэтической группировки. Периодически на вечера заходит Мандельштам и надо всеми смеется. Все любят Мандельштама – никто не может поверить, что где-то в Киеве у него есть невеста.

В январе в ДИСК переезжает и Владислав Ходасевич. Он сравнивает ДИСК с огромным кораблем. По вечерам загораются окна – в этом безумном «общежитии», как ни странно, очень уютно и тепло. Корабль плывет сквозь мрак, метель и ненастье, каждый может здесь согреться.

11 января в школе ритма Ауэр проходит костюмированный бал. Напудренный Мандельштам в жабо, Одоевцева в золотисто-парчовом платье, Лариса Рейснер в костюме Нины из лермонтовского «Маскарада», влюбленные Юркун и Арбенина в образах пастуха и пастушки – больше в костюмах никого. В углу стоит мрачный Блок. Гумилев и Георгий Иванов смеются над Мандельштамом и его жабой: дело в том, что работник ДИСКа Ефим перепутал жабо и жабу и сказал, что Мандельштам гладит жабу – ха-ха-ха-ха! Шутка вечера: уже обсуждается создание ордена Жабы, Гумилев читает только что сочиненную «песню о жабе и колдуне».

Кузмину невесело: он смотрит на переодетого в пастушка Юркуна, на веселую пастушку Арбенину. «Она милый человек, но гимназистка и баба в конце концов», – думает Кузмин и вдруг вспоминает Всеволода Князева, его влюбленность в Глебову-Судейкину, вспоминает ее «мелкий и поганенький демонизм». Впрочем, Юркун не собирается бросать Кузмина. Что будет?

В конце января Кузмин случайно встречается на улице со старым знакомым. Старый знакомый поражен: Кузмин потускнел, увял, сгорбился.

– Что ж вы ко мне не заходите? – спрашивает знакомый.

– Долго рассказывать, да и не стоит. Помните песенку мою: «Если завтра будет дождик, то останемся мы дома»? Вот дождик и полил, как в библейском потопе, дождик бесконечный, без перерыва. Ковчега у меня не оказалось. Сижу дома.

Знакомый приглашает Кузмина пообедать и только там понимает, что Кузмин страшно голоден.