Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века - Максим Николаевич Жегалин

Сереженька, если Вы живы, мы встретимся, у нас будет сын. Сделайте как я; не помните.

Апрель

Волошин в Симферополе. На смену белым в Крым пришли красные – за последние месяцы убиты тысячи человек, в том числе и десятки знакомых Волошина. Он пытается как-то бороться, по одному выторговывает людей у большевиков, ходатайствует, просит, но знает: расстрелять могут и за это. В словаре большевиков «казнить» означает «разменять» или «хлопнуть». Казнь – «шлепка».

Узнав, что на него уже скопилось несколько доносов, Волошин бежал из Коктебеля. Говорят, что террор закончится в мае. Волошин пробует дописаться до Луначарского и Горького и получить гарантию личной неприкосновенности. Чтобы не слыть бесполезным буржуем, он планирует открыть в своем доме санаторию для художников и экспериментальную студию.

9 апреля в киевском ЗАГСе сочетаются законным браком Осип Мандельштам и Надежда Хазина. Единственный свидетель – Бенедикт Лившиц. ЗАГС необходим, чтобы Мандельштам и Надя могли доехать до Москвы в нормальном вагоне поезда. Сразу по прибытии в Москву бумажка о заключении брака теряется – да и какая разница?

8 апреля Петербург на два часа погружается в полумрак: солнечное затмение. У Блока болят руки и ноги, ломит все тело. Он плохо спит, просыпается разбитым. Нет никаких сил. Вспышки гнева с битьем посуды и мебели сменяются детской растерянностью. Блок плачет, хватается за голову: «Что же это со мною?»

В апреле выходит его статья «Без божества, без вдохновенья». Блок набрасывается на Гумилева и акмеистов – пытается поддеть, разобрать на составляющие, сбить акмеистический пафос. Пытается защитить символизм, магию, чудо, которым всегда была для него поэзия.

Акмеисты топят самих себя в холодном болоте бездушных теорий и всяческого формализма; они не имеют и не желают иметь тени представления о русской жизни и о жизни мира вообще; в своей поэзии (а следовательно, и в себе самих) они замалчивают самое главное, единственно ценное: душу…

Меж тем третий «Цех поэтов» выпускает написанные от руки книги. Гумилев задумывает сборник стихов под названием «Посередине странствия земного». Гумилеву 35 лет – действительно, самая середина.

В конце апреля Одоевцева заходит к Гумилеву в гости. Говорят о французских писателях. Одоевцевой скучно. Она машинально чуть выдвигает ящик письменного стола и задвигает его обратно. Выдвигает и задвигает. Выдвигает и задвигает. И вдруг, не рассчитав силы, выдвигает ящик полностью и видит – весь он набит деньгами. Вздрагивает.

– Какой вы богатый, Николай Степанович.

Гумилев бледнеет, подбегает к столу и захлопывает ящик. Одоевцева пытается делать вид, что ничего не произошло, но Гумилев понимает – нужно объясниться. Он признается, что участвует в заговоре. Это не его деньги – это деньги «для спасения России». Испуганная Одоевцева бормочет что-то про безумную опасность, про близких, о которых необходимо подумать, но Гумилев резко прерывает ее: не нужно говорить жалких слов. Ему ничего не грозит, его не тронут: он слишком известен.

Май

Чуковский и Блок выезжают в Москву – там для них организуют выступления. Блок опирается на палочку – все болит, всем недоволен. «Зачем я еду?»

В некоторые моменты Чуковский буквально не узнает старого знакомого, будто это не он, будто это кто-то другой: «Жесткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другие. И главное: он был явно отрезан от всех, слеп и глух ко всему человеческому».

На вокзале Чуковского и Блока встречает автомобиль, принадлежавший когда-то Николаю II, – достойная встреча. Более того, гостей кормят – после ужина Чуковский, отвыкший от чувства сытости, долго не может заснуть.

На первое выступление Блока приходит несколько десятков красноармейцев – поэт отказывается выступать при почти пустом зале, но все-таки, поддавшись на уговоры Чуковского, выходит на сцену и отстраненно читает что-то на латыни, глядя в лицо ничего не понимающего красноармейца в шапке с огромной звездой.

Второе выступление проходит успешно – овации, цветы, женские вздохи. Несколько стихотворений Блок читает и в Доме печати. Уйдя со сцены, он из-за кулис слышит чей-то возмущенный голос:

– Где здесь динамика? Где здесь ритмы? Все это мертвечина, и сам товарищ Блок – мертвец!

– Верно, верно! – говорит Блок смущенному Чуковскому.

После одного из выступлений к Блоку подходит Ариадна Эфрон. Она передает ему письмо со стихами Марины Цветаевой, к нему обращенными. Блок пробегает глазами письмо и улыбается. И уезжает. Москва остается позади – с ее автомобилями, футуристичными плакатами, кафе, театрами, художественными студиями, с постепенно открывающимися магазинчиками, с почерневшими куполами кремлевских соборов. Где-то здесь ходит Маяковский – пишет агитплакаты и любит Лилю. Где-то здесь ходит Брюсов, вступивший в партию и, по словам Цветаевой, превратившийся в гада. Где-то здесь ходит вечно пьяный Есенин, успевший завести двоих детей. Где-то здесь ходит Пастернак, резко ставший знаменитым – настолько, что его стихи переписываются от руки и разлетаются по стране. Где-то в Персии бродит Велимир Хлебников и представляется всем великим русским пророком.

В Петербурге Блока встречает Менделеева. Он видит ее и вдруг хочет заплакать.

21 мая Гумилев привозит из Бежецка Анну Энгельгардт и дочку Лену. И тут же предлагает на время отправить Лену в детский дом: ему нужно работать, он не готов к семейным сценам. Жена до ужаса несамостоятельна – одной с ребенком ей не справиться. Потом – в детдоме отлично кормят. Энгельгардт покорно соглашается: кажется, она просто боится мужа и не может ему возразить. Что ж – они будут часто навещать дочь! Гумилев звонит жене своего лучшего друга Лозинского: она заведует детдомом. Лозинская в ужасе – отдать? Леночку? Она пытается отговорить Гумилева, но тот непреклонен. Леночка уезжает в детдом.

Июнь

Писатель Сологуб и его жена Анастасия Чеботаревская ждут получения загранпаспорта со дня на день. Сологуб презирает большевиков и открыто говорил об этом – оставаться в стране опасно. Чеботаревская мечтает уехать, вырваться из стремительно затягивающейся петли – в Париж! В Париж! Да куда угодно. Ожидание необходимых документов длится, становится невыносимым – заявка была подана еще два года назад. Переступив через себя, Сологуб писал лично Ленину. И вот, кажется, надежда появилась.

– Скоро, скоро мы уедем! – говорит Чеботаревская знакомым, и глаза ее сияют нездоровым блеском.

Заграничный паспорт необходим и Блоку. Болезнь стремительно прогрессирует. Блок не выходит из дома: температура, слабость, страшная раздражительность и отвращение ко всему. Он бьет посуду, зеркала, кочергой разбивает стоявший на шкафу бюст Аполлона: «А я хотел посмотреть, на сколько кусков распадется эта грязная рожа».

Любовь Менделеева бросает театр и всячески заботится о муже. Врачи советуют немедленно ехать в Финляндию – там, возможно, получится вылечиться. Но выдача паспортов затягивается – случайно? Специально?

«Слопала-таки меня поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка», – пишет Блок в письме Чуковскому.

Мандельштамы в Баку, встречаются с Вячеславом Ивановым. Иванов преподает в недавно основанном