Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века - Максим Николаевич Жегалин

«Все меняется. Помните, как я вам говорил: „Подлинный страх не извне, а изнутри“? Ошибался я, жестоко ошибался; конечно, извне, как извне обыски, аресты, болезни, смерть», – бормочет Кузмин, идет снег, идет дождь, библейский потоп.

Февраль

Одоевцева у Гумилева – сидят у печки, смотрят на огонь. Гумилев странно задумчив, растерян и говорит о смерти – последнее время он постоянно о ней думает. Но что будет после?

«И будет ли вообще что-нибудь? Или все кончается здесь на земле?»

Гумилев поворачивается к Одоевцевой и неожиданно предлагает: «Давайте пообещаем друг другу, поклянемся, что тот, кто первый умрет, явится другому и все, все расскажет, что там. Повторяйте за мной: клянусь явиться вам после смерти и все рассказать, где бы и когда бы я не умерла. Клянусь».

И Одоевцева повторяет.

«И я клянусь, где бы и когда бы я ни умер, явиться вам после смерти и все рассказать. Я никогда не забуду этой клятвы, и вы никогда не забывайте ее».

10 февраля – годовщина смерти Пушкина. На следующий день в петербургском Доме литераторов проходит вечер памяти поэта – достать билеты практически невозможно. Ахматова, Кузмин, Маргарита Сабашникова, Чуковский, Гумилев, зачем-то пришедший на вечер в роскошном английском фраке, Одоевцева, Георгий Иванов, Мандельштам, Лозинский – и так далее и так далее. Блоку поручено выступление с торжественной речью. Он выходит на сцену – очень худой, измученный, но в сценическом свете кажущийся сияющим. Открывает тетрадку и начинает спокойно читать. Речь его звучит как музыка. Все замирают.

– Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. Это имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни. Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни. И рядом с ними – это легкое имя: Пушкин.

Блок говорит о судьбе поэта – всегда трагической. О назначении поэта – освободить звуки из родной, безначальной стихии, привести эти звуки в гармонию, внести эту гармонию в мир.

– Люди могут отворачиваться от поэта и от его дела. Сегодня они ставят ему памятники; завтра хотят «сбросить его с корабля современности». То и другое определяет только этих людей, но не поэта; сущность поэзии, как всякого искусства, неизменна; то или иное отношение людей к поэзии в конце концов безразлично.

Блок говорит о поэте и черни, и чернь здесь – не простой народ, не условные крестьяне и рабочие, это чиновники, дельцы и пошляки, требующие от поэта «пользы» и ничем не отличающиеся от чиновников сегодняшних. Но «никакая цензура в мире не может помешать основному делу поэзии».

Пушкин хотел свободы – но не только личной, не только политической, а тайной – тайной свободы, необходимой для освобождения гармонии.

– Между тем жизнь Пушкина, склоняясь к закату, все больше наполнялась преградами, которые ставились на его путях. Слабел Пушкин – слабела с ним вместе и культура его поры: единственной культурной эпохи в России прошлого века.

И наконец:

– Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. С ним умирала его Культура… Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю – тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл.

Блок заканчивает. Глубокая тишина. Вдруг зал разражается аплодисментами, которых еще не слышал Дом литераторов. Аплодисменты накатывают волнами и никак не заканчиваются. Блок какое-то время стоит на сцене, после – разворачивается и спокойно уходит. У всех присутствующих в зале остается странное, необъяснимое ощущение – Блок говорил про себя. Ему тоже не хватает воздуха.

25 февраля Ленин посещает коммуну студентов Высших художественно-технических мастерских. Художники показывают рисунки, объясняют их смысл, засыпают вождя вопросами.

– Что вы читаете? Пушкина читаете? – вдруг спрашивает Ленин.

– О, нет! Он ведь был буржуй! Мы читаем Маяковского!

– По-моему, Пушкин лучше, – улыбается Ленин.

Март

В Кронштадте вспыхивает антибольшевистское восстание.

– Уже знаете о событиях в Кронштадте? – спрашивает у Блока Чуковский.

– Узнал и захотел спать. Я всегда хочу спать, когда события. Клонит в сон.

Сам Блок в ходе бескровного переворота был свергнут с должности председателя Союза поэтов. Новым председателем становится Гумилев, акмеисты победили. Блок не показывает вида, но глубоко обижен произошедшим, впрочем – меньше работы.

В один из мартовских дней Гумилев и Одоевцева идут по улице, вдруг Гумилев с таинственным видом останавливается у подъезда какого-то дома.

– Подождите, я только за револьвером зайду. Обещали достать к сегодняшнему вечеру. И не говорите об этом никому: это опасно.

Уходит. Растерянная Одоевцева ждет и не может понять: это игра в заговорщика, неуместная шутка или чистая правда?

Эмигранты следят за событиями в России (как говорит Гиппиус – в «Совдепии») и все еще надеются на чудо – может, из восстания в Кронштадте что-то выйдет? Надеются Гиппиус и Мережковский, переехавшие в Париж. Надеется Дмитрий Философов, оставшийся в Варшаве и навсегда отделившийся от своих партнеров. Надеется Иван Бунин, тоже остановившийся в Париже. Надеется Алексей Толстой, также уехавший во Францию. Эмигранты постепенно осваиваются в новой жизни: знакомятся друг с другом, присматриваются, встречаются, удивляются, ищут, надеются. Но надеяться бесполезно.

18 марта Кронштадтское восстание подавлено. Тысячи мятежников расстреляны.

Блок разбирает спасенные из Шахматова остатки архива и вдруг находит листок – там записан странный сон, который Блок видел еще в самом начале века.

Копается в земле какой-то человек, стоя на коленях, спиной ко мне. Покопавшись, он складывает руки рупором и говорит глухим голосом в открытую яму: «Эй вы! торопитесь!..» Дальше я уже не смотрю и не слушаю – так невыносимо страшно, что я бегу без оглядки, зажимая уши. Раз ему даже ответили: многие голоса сказали из ямы: «Всегда поспеем». Тогда он встал, не торопясь, и, не оборачиваясь ко мне, уполз в кусты.

30 марта Анна Ахматова получает письмо от Ариадны Эфрон. Девочка говорит о том, что они с мамой читают стихи Ахматовой, спрашивает про Льва Гумилева («Сколько ему лет? Мне теперь восемь»), просит прислать ей письмо, фотографию и стихи.

Кланяюсь Вам и Льву. Ваша Аля. Деревянная иконка от меня, а маленькая, веселая – от Марины.

Каждый вечер Ариадна молится: «Пошли, Господи, царствия небесного Андерсену и Пушкину, и царствия земного – Анне Ахматовой».

Марина и Ариадна живут вдвоем: в их холодном доме страшный беспорядок. Цветаева безостановочно пишет стихи, иногда выступает в кафе, денег нет, спасает какое-то чудо. О смерти Ирины Цветаева старается не помнить, то же советует и Сергею Эфрону, отправляя письмо наобум – в неизвестность.

Навек. – Никого другого. – Я столько людей перевидала, во стольких судьбах перегостила, – нет на земле второго Вас, это для меня роковое. <…>