Далёкие, близкие - Андрей Седых

моделью. Всякий раз, дойдя до этого места своей биографии, Кики делала попытку раздеться и показать, что тело ее — подлинная находка для художника, пишущего ”ню”.

Потом Кики наскучило быть моделью и она сама стала писать маслом. Из художницы превратилась в певицу и своим репертуаром наводила панику на посетителей кабарэ ’’Четырех Женщин”, куда ее пригласили выступать.

Что влекло нас в ’’Ротонду” в длинные, зимние вечера? Свет, жарко натопленная печь, какой-то уют, которого не хватало в наших жалких отельных комнатах, встречи с новыми людьми, женщины. Мы сидели часами у чашки давно выпитого кофе, не смея уйти, — может быть потому, что за кофе нечем было заплатить, а может быть просто содрогаясь при мысли, что нужно будет выйти на улицу, в сырость, туман, белесоватую мглу, в которой шипели газовые фонари.

В один из таких вечеров, в ’’Ротонду” вошел высокий человек, — худой, с надменным лицом. Это был Маяковский. Обычно его сопровождала стройная, красивая блондинка, которую многие из нас знали — племянница известного русского художника. Кажется, она сама немного занималась живописью. Она выехала из Москвы в Париж, по вызову отца, и в Россию не вернулась. Маяковский познакомился с ней в Париже в 28 году, влюбился сразу, до конца:

Представьте:

входит

красавица в зал,

в меха

и бусы оправленная.

Я

эту красавицу взял

и сказал:

— правильно сказал

или неправильно? —

Из другого стихотворения Маяковского мы знаем, что он сказал в эту первую встречу:

Ты одна мне

ростом вровень,

стань же рядом

с бровью брови,

дай

про этот

важный вечер

Рассказать

по человечьи.

Роману с первым пролетарским поэтом большого значения она не придавала. Маяковский же любил с чисто русским надрывом. Приближался день, когда надо было возвращаться. Поэт предложил любимой женщине поехать с ним в Москву. Последовал решительный отказ. К тому же, в Москве у Маяковского был другой роман. Возвращения его с большим нетерпением ждала Лиля Брик, автор сценария фильма ’’Буря над Азией”. О романе этом, известном всей литературной Москве, знала и парижская подруга Маяковского.

В ’’Ротонде” в этот свой последний парижский приезд Маяковский много пил, был груб, люди его сторонились. Он ругал эмигрантов, гниющий Запад, буржуазную культуру, ’’лавочников”, поговаривал о том, что из Нотр Дам, к сожалению, нельзя сделать приличного рабочего клуба, — в соборе слишком темно... Все эти разговоры не помешали пролетарскому поэту одеться с иголочки, купить новенький автомобиль и тут же протелеграфировать в Москву Л. Брик:

— Покупаю Рено красавец серой масти 6 сил 4 цилиндра кондуит интерьер двенадцатого декабря поедет Москву.

Вместе с красавцем серой масти уехал и Маяковский. На прощанье умолял художницу вернуться в Москву:

Мы

теперь

к таким нежны —

спортом

выпрямишь не многих, —

вы и нам

в Москве нужны,

не хватает

длинноногих.

Не тебе,

в снега

и в тиф

шедшей

этими ногами,

здесь

на ласки

в ужины выдать их

с нефтяниками.

Ты не думай,

щурясь просто

из-под выпрямленных дуг.

Иди сюда,

иди на перекресток

моих больших

и неуклюжих рук.

Маяковский уехал, а в апреле 1930 года мы узнали, что он покончил самоубийством.

***

Казалось, ’’Ротонда” будет существовать вечно, — незыблемая основа парижской нашей жизни. Но однажды владелец кафэ с таинственным видом заявил, что ’’дело расширяется”: куплены два соседних дома, стена будет разрушена, и ’’Ротонда” превратится в кафэ нового типа, - с дансингом, баром и рестораном. Первое впечатление было ужасное: неужели ’’Ротонду” закроют, хотя бы на несколько дней? Возникла мысль о коллективном протесте, о массовой демонстрации, но как-то все уладилось. Решено было оставить ’’Ротонду” открытой на время работ и потом, несколько месяцев подряд, мы слышали, как за дощатой, наскоро воздвигнутой стеной что-то ломали, строили, стучали молотками.

Прощание со старой ’’Ротондой” было устроено 31 декабря 1922 года, в день св. Сильвестра, патрона и покровителя холостяков. Меню было простое: сандвичи и белое вино. До сих пор я не могу забыть чудовищную батарею бутылок, расставленных на столиках. Около двух часов утра все было выпито и съедено. Из соседнего бала ’’Бюллье” приходили маски, которых окатывали водой из сифонов. По усиленному требованию публики Кики открыла в себе новый талант и мастерски исполняла танец живота на столе, в ’’костюме натурщицы”, под аккомпанемент всего зала:

Траваджа ла мукера,

Траваджа боно...[62]

В 3 часа утра Воловик и Терешкович предложили мне организовать на бульваре Монпарнасе бега с препятствиями, всевозможные игры в честь св. Сильвестра и, под самое утро, похищение сабинянок, не оказавших, впрочем, никакого сопротивления...

Таков был конец ’’Ротонды”. На следующее утро все переменилось. Открылся новый, огромный и неуютный зал с мраморными стенами. Появилась длинная терраса, освещенная, как цирковая арена. Гарсоны сменили свои черные засаленные пиджаки на белые смокинги и, что было совсем плохо, цену на кофе удвоили. Наверху уже подвывали саксофоны, столики были накрыты подкрахмаленными скатертями и мэтр д-отель почтительно подавал ’’нефтяникам” карточку шампанских вин. Внизу еще была старая публика, — художники, литераторы и люди неопределенных занятий, считавшие себя богемой, но чувствовали мы себя на положении бедных родственников.

Первой дезертировала Кики, ушла напротив, в кафе ”Дом”. На прощанье она устроила грандиозный скандал и поклялась, что ноги ее больше не будет в этом заведении. За Кики последовали скандинавы и американцы. Наша группа перекочевала в ’’Хамелеон”, — простой кабачок на углу Кампань Премьер, где за пиво брали всего несколько су и где можно было петь, танцевать, устраивать литературные вечера и чувствовать себя, как дома.

Вскоре возник здесь литературно-артистический кружок ’Татарапак”, о котором оставила интересные воспоминания поэтесса Галина Издебская. Выступали в ”Хамелеоне” мим и танцор Валентин Парнах и странный человек с чувственным ртом и безумными глазами, называвший себя Марк Мария Людовик Талов, — к своему имени он скромно прибавлял эпитет: ’’трубадур России”. Александр Гингер читал о том, как ’’дядя Джим пришел один из первых, на просторы Западного края”. Бывал здесь один из ’’серапионовых братьев” Владимир Познер, ставший впоследствии французским писателем. Но в эти годы он был еще ’’Вова” Познер, читал стихи, и когда женился, на Монпарнасе передавали остроту, якобы сказанную его женой:

— Лучше Познер, чем никогда!

Сергей Шаршун читал свои русские и французские стихи. Приходил ’’живой труп” Миша Струве. По ошибке я напечатал в газете о нем некролог, и Струве был очень обижен: кое-что из его биографии по газетной спешке я непростительно выпустил. Длинноволосый, весь