Далёкие, близкие - Андрей Седых
В ’’Ротонде” познакомился я со скульптором Наумом Аронсоном. Одевался он, как в конце прошлого столетия в Париже одевались импрессионисты. Носил широкополую, черную шляпу, небрежно завязывал галстук ’’лавальер” и даже пальто на нем выглядело, как крылатка.
— Вам нравится эта шляпа? — спросил меня Аронсон. — Приехал я в Париж давно, еще до войны и, конечно, первым делом купил себе такую шляпу. Чтобы не казаться слишком молодым, запустил бороду. Пожил года два или три на Монпарнассе, а потом решил съездить в родной польский городок — повидать родителей и себя показать, — какой дескать, у них сын стал — француз! Жили мои родители даже не в городе, а в глухом местечке. Конечно, евреи пришли поглядеть, как выглядит сын старого Аронсона... Посмотрели с уважением на мою бороду, на широкополую черную шляпу, которая напоминала им совсем не монпарнасскую богему, а нечто родное и почтенное и, наконец, сказали отцу:
— Кто бы мог подумать, что Париж — такой религиозный город?
Между столиками белкой мелькал Мане-Кац. Мне кажется, что копна волос на его голове уже в эти годы начала седеть и он тогда уже придумывал о самом себе смешные анекдоты. Когда началась вторая мировая война, во Франции мобилизовали резервистов и крошечного Мане-Каца призвали в армию. Был июнь трагического 40-го года. Париж эвакуировался, но еще не верилось: неужели столица Франции будет отдана немцам? Мне нужно было получить какой-то пропуск и из Палаты Депутатов я пошел пешком на рю Сэн Доминик, в военное министерство. У ворот стоял солдатик. Он спал, опираясь на винтовку, как на палку, и из под фуражки выбивались космы седых волос. Это был Мане Кац.
— Что ты тут делаешь? — спросил я старого друга.
Он проснулся, подтянул сползавшую на спину шинель и горделиво ответил:
— Не видишь? Охраняю военное министерство.
Мане Кац, охраняющий военное министерство! Именно в эту секунду я все понял: Париж будет отдан немцам. Франция проиграет войну, уже проиграла...
В тот же день я уехал из Парижа в Бордо.
Но я отклонился, — вернемся к ’’Ротонде” двадцатых годов. Всегда вместе приходили туда Александр Яковлев и Шухаев. Худой и всклокоченный Борис Григорьев ожесточенно спорил с Билибиным. Иван Яковлевич слегка заикался, с трудом находил нужные слова и сердился:
— Ч-что за чорт! К-кликушествуешь... Э-это уже Иван Карамазов до тебя спрашивал и ответа не получил...
На тротуаре разгуливал одетый ковбоем художник Грановский, погибший в депортации. У него никогда не было ни гроша и он почему-то считал долгом всем об этом сообщать стереотипной фразой:
— Смертельный дикофт!
’’Дикофтом” страдали все хронически, — и Константин Терешкович, и скульптор Владимир Издебский, и Борис Поплавский. У него, собственно, была не бедность, а нищета, возведенная в некий культ. Жили мы все в убогом отеле на улице Гобеленов, питались в русской студенческой столовке на рю де Баланс, причем Терешкович умудрялся за два франка съесть двойную порцию котлет. Он делил со мной комнату и иногда дарил мне свои картины. Мы прятали полотна под кровать, а через некоторое время Терешкович извлекал их на свет Божий, внимательно рассматривал, покачивая головой, и тут же уничтожал. И при этом клялся, что уничтоженную вещь заменит новой, лучшей. Он до сих пор должен мне несколько полотен.
В столовку приходил и Борис Поплавский. Он был в дождевике, под которым виднелась несвежая рубаха или рваный свитер. Днем и ночью он носил темные очки, писал великолепные и неуклюжие стихи, но нам казалось, что Поплавский стеснялся своей поэзии, как чего-то недостойного. Зато о спорте он говорил много и горячо, - любил показывать свои бицепсы и над кроватью его висела пара боксерских перчаток. Жил он больше по ночам, а днем лежал в своей комнате на кровати, лицом к стене. Когда я приходил и спрашивал, почему он валяется без дела, Борис в стенку отвечал:
— Не мешай. Я — молюсь!
Признаюсь, — в Поплавском было много порочного и отталкивающего, — его физическая неопрятность и привычка придумывать несуществующие вещи. И за всем этим я, — да и не я один, — как-то проглядел внутренний мир этого человека, его постоянную и страстную борьбу с самим собой, его богоискательство и трагический тупик, в котором Поплавский, в конце концов, очутился.
Временами казалось, что он - попросту лентяй, не хочет и не признает никакого труда. Писанье стихов или дневника мы не считали тогда ’’работой”, а он к тому же говорил:
— Наслаждаюсь равнодушием к литературе.
Жил он в абсолютной духовной изолированности, в атмосфере постоянного душевного смятения и ’’непросветленного хаоса”. Много позже, когда писания Поплавского пошли по рукам, В. Ф. Ходасевич сказал:
— Доморощенный демонизм.
В 38 году, после смерти Поплавского, вышли отдельной брошюрой выдержки из его дневников. Их было тяжело читать: вдруг стало понятно это лежание на постели, его молитвы и ’’медитации”, — все то, над чем мы так невинно посмеивались на улице Гобеленов... Он писал:
"Так, в грехе, одиночество мое с Христом еще глубже, ибо нет такого греха, кроме гордости, куда Христос не имел бы доступа.
— ...медитировал на мокрых улицах и дома. Отсутствие благодати. Молитва впустую. Совсем забыл о Роберте. Помню, молился: Дай мне, Боже, его адскую тьму, его освободи. Печальное, печальное лето.
— Все считали, что я сплю, on croit que je dors, je prie;[61] так иногда целый день подряд, в то время, как родные с осуждением проходят мимо моего дивана. Но ответ почти никогда не приходит в результате в конце молитвы”.
И еще одна запись, очень характерная для настроений Поплавского и, как это часто с ним случалось, не совсем грамотная:
”В совершенном покое, до отказа ’’выкатив” коричневую грудь, прохожу я одною ногою по воде (левая подошва пьет воду), другою ногою в огне (правый резиновый башмак греет), нарочно усиливая, сгущая нищету своего лица (не бреюсь) и своего платья (люблю рванье), тогда, когда я победил всякую жажду и усомнился в счастье Иисуса”.
И правда, — нищета постепенно возводилась им в некую степень совершенства и добродетели, в ней видел он очищение от греховности. Бывали периоды, когда Поплавский не имел ничего — кроме пары худых штанов и рваной фуфайки на смуглом теле.
