Далёкие, близкие - Андрей Седых

***

На этом кончаются мои воспоминания о Бунине. Но мысль часто возвращается к нему, — сложный был он человек, и трудно было разобраться в его противоречиях и в тех чувствах, которые он вызывал.

Бунина можно было и любить, и ненавидеть. Он мог пленять людей своим великим писательским мастерством, своим необыкновенным человеческим шармом, и также легко поражал их своей несдержанностью, часто доходившей до грубости, житейской мелочностью и эгоизмом. Было в нем много горечи, чувства какой-то литературной несправедливости, жертвой которой он стал.

’’Слишком поздно родился я, писал Бунин в своих ’’Воспоминаниях”. Родись я раньше, не таковы были бы мои писательские воспоминания. Не пришлось бы мне пережить и то, что так нераздельно с ними: 1905 год, потом первую мировую войну, вслед за ней 17-й год и его продолжение, Ленина, Сталина, Гитлера... Как не позавидовать нашему праотцу Ною! Всего один потоп выпал на долю ему. И какой прочный, уютный, теплый ковчег был у него и какое богатое продовольствие: целых семь пар чистых и две пары нечистых, а все-таки съедобных тварей... И отлично сошла его высадка на Арарате, и прекрасно закусил он и выпил и заснул сном праведника, пригретый ясным солнцем, на первозданно чистом воздухе новой вселенской весны, в мире, лишенном всей допотопной скверны, — не то что наш мир, возвратившийся к допотопному! Вышла, правда у Ноя нехорошая история с сыном Хамом. Да ведь на то и был он Хам. А главное: ведь на весь мир был тогда лишь один, лишь единственный Хам. А теперь?”

Да, в трудное время жил Бунин. Неумолимо строгий к другим, он и к самому себе бывал беспощаден. Органически не мог работать плохо, бесконечное число раз исправлял свои старые вещи, тщательно перечитывал их перед каждым новым изданием, вычеркивал, заменял слова и фразы, шлифовал. С тем, что он писал, можно не соглашаться, но при этом вызывал он невольное восхищение: как написано! Какая внутренняя сила, четкость, какой безжалостный, все замечающий глаз... Может быть чрезмерно суровое его отношение к современникам происходило из-за внутреннего сознания некоторой несправедливости: долгие годы в России широкая читательская масса захлебывалась Леонидом Андреевым, Скитальцем, упивалась ’’буревестниками” и ’’гордыми соколами” Горького, а Бунина снисходительно называли ’’последним дворянским писателем” и читали мало, — считался он писателем для ’’элиты”. Нобелевская премия пришла слишком поздно, к шестидесяти годам, и связанное с ней материальное благополучие продолжалось недолго. И в последних писаниях Бунина всегда чувствовалась большая горечь, жалоба на упущенные возможности, на изломанную жизнь, на пережитые ’’окаянные годы”. Как же не понять его горечь и его ненависть к литературным лже-пророкам, к писателям на ходулях, к поэтам под гармошку? Слишком много видел он в жизни людей с непомерно раздутыми репутациями, слишком рано его абсолютный писательский слух почувствовал всю их фальшь и ложь.

Сам Бунин не придерживался правила: о мертвых нужно говорить либо хорошее, либо молчать... Однажды, в пылу спора, указав на какое-то место в ’’Воспоминаниях”, казавшееся мне особенно несправедливым, я спросил:

— А что, Иван Алексеевич, если когда-нибудь и о Вас будут писать в таком тоне?

Бунин побледнел, как-то весь выпрямился и холодно ответил:

— Не будут, дорогой. Не заслужил. Литературной проституцией никогда не занимался...

И я думаю, что о Бунине можно писать все, — о необыкновенном его обаянии, о его больших человеческих слабостях и о великом писательском даре, который бережно и целомудренно он пронес через всю свою жизнь.

ШАГАЛ

Вернисаж выставки Шагала в Париже в галерее Мэгт. По стенам летают девушки с мечтательными глазами, пиликают витебские свадебные скрипачи, зеленые телята нежно тянутся к цирковым наездницам, еврейские арлекины играют на свирелях, — весь красочный шагаловский мир живет своей фантастической, выдуманной жизнью. Но людям, собравшимся в галерее, сейчас не до картин. В центре внимания — сам мэтр, неторопливо прогуливающийся по залу с поэтом Арагоном. За Шагалом и Арагоном следуют по пятам страшные, всклокоченные люди, волокущие аппарат для телевизионной съемки, электрические кабели, тянущиеся по полу, как змеи, ослепляющие светом юпитеры... Шагал и Арагон делают вид, что ничего этого не замечают — они всецело поглощены искусством. За ними почтительно следуют поклонники таланта. Время от времени поклонники таланта протягивают Шагалу каталог выставки:

— Мэтр, можно Вас попросить?

Мэтр не любит раздавать автографы, которые в Париже высоко котируются. Но по случаю вернисажа он милостиво подписывает, пожимает протянутые руки, выслушивает комплименты. За пятьдесят лет, что я его знаю, Шагал совсем не изменился. То же тонкое, подвижное лицо с внимательными, выразительными глазами, — лицо совсем молодое, без единой морщинки. Только волосы побелели.

— Когда вы приехали? — спрашивает он. — Из Нью Йорка?

— Вчера.

— И уже на выставке?

— Мы, собственно, и приехали специально на выставку.

Конечно, это лесть, комплимент. Шагал отмахивается, смеется, — на лице его в эту минуту появляется ребячье выражение... Когда мы увидимся?

— Вы позвоните рано утром и условьтесь с Вавой.

Вава — это жена Шагала, Валентина Григорьевна. ”Из семьи Бродских!” многозначительно сказал мне позже Шагал.

Валентина Григорьевна оказалась дамой на редкость приветливой. Мы условились о свидании на следующий день.

***

Набережная Анжу на острове Св. Людовика — одно из самых поэтических и красивых мест в Париже. Шагал живет уже много лет в Вансе, на юге Франции, там меньше посетителей, можно работать. Но в редкие наезды в Париж он останавливается в своей парижской квартире на Кэ Д-Анжу. Рядом, на соседней Кэ де Бетюн, имел квартиру президент Помпиду, — время от времени покойный ныне президент ночевал не в Елисейском дворце, а у себя дома, и тогда у ворот всю ночь дежурили полицейские машины.

Набережная Д-Анжу была построена в семнадцатом столетии. Это — серия великолепных особняков, которые были поначалу доступны только людям, близким ко двору. В угловом, великолепном отеле жил президент Парламента де Ториньи, — имя первого владельца навсегда сохранилось за домом. За три столетия в отеле де Ториньи жили люди солидные, заседавшие в королевском суде, командовавшие армиями. Гостили здесь, впрочем, и разночинцы — Вольтер и Жан Жак Руссо. Остров Св. Людовика в те времена носил деревенский характер, вокруг были сады, на берегу Сены, еще не закованной в гранит, паслись козы... По соседству — исторический отель де Лозэн. Список последовательных его владельцев напоминает страницу из Готского альманаха. Жили, однако, и в