Далёкие, близкие - Андрей Седых
’’Сегодня день моего рождения: 39 лет. Завтра именины; здешние мои знакомые барыни и барышни (которых зовут антоновками) пришлют и принесут подарки”... ’’Вот видишь, я права, а не биографы и историки литературы”, — улыбнувшись сказала я. - ’’Пожалуйста, отметь это и подчеркни, и заложи страницу, — это очень важно”. Затем я еще прочла несколько страниц, дочитала до письма к В. Н. Ладыженскому от 4 февраля 1899 года. И Ян сказал: ”Ну, довольно, устал”.
”Ты хочешь, чтобы я с тобой легла?” — ”Да” ...Я пошла раздеваться, накинула легкий халатик.
Он стал звонить. ’’Что ты так долго?” Но ведь нужно и умыться и кое-что было нужно сделать в кухне. Затем, это было 12 часов, я, вытянувшись в струнку, легла на его узкое ложе. Руки его были холодные, я стала их согревать, и мы скоро заснули. Вдруг я почувствовала, что он приподнялся, я спросила, что с ним. ’’Задыхаюсь, нет пульса... дай солюкамфр”. Я встала и накапала двадцать капель. ”Ты спал?” — ’’Мало. Дремал... Мне очень нехорошо”. И он все отхаркивался. ”Дай я спущу ноги”. Я помогла ему. Он сел на кровать. И через минуту я увидала, что его голова склоняется на его руку. Глаза закрыты, рот открыт.
Я говорю ему: ’’Возьми меня за шею и приподнимись, и я помогу тебе лечь”, но он молчит и недвижим... Конечно, в этот момент он ушел от меня... Но я этого не поняла и стала умолять, настаивать, чтобы он взял меня за шею. Попробовала его приподнять, но он оказался тяжелым. И в этот момент я не поняла, что его уже нет. Думала обморок. Я ведь первый раз в жизни присутствовала при смерти. Кинулась к телефону, перенесла его в кабинет. Телефон оказался мертвым. Тогда я кинулась на седьмой этаж к нашему близкому знакомому, который живет в комнате для прислуги. Стучу и громким шепотом умоляю: ’’Николай Иванович, кажется, Иван Алексеевич умирает”... Он вышел в халате и сказал, что сейчас придет. Я опрометью кинулась к себе. Ян был в той же позе. Взяла телефон, не реагирует... В это время вошел Н. И. Введенский и мы подняли и положили Ивана Алексеевича на постель. Но и тут мне еще не приходило в голову, что все кончено. Я кинулась к Б. С. Нилус,[49] которая живет напротив нас. Мне было очень неприятно беспокоить ее, так как она сама нездорова, но я все же позвонила. Она сейчас же проснулась, и я кинулась к телефону, но телефон не работал. Я уже хотела просить Введенского, чтобы он сходил в аптеку, ближайшая открыта всю ночь. Но телефон вдруг очнулся, и я позвонила: ’’Владимир Михайлович, Вы необходимы” — ’’Сейчас приеду”. Живет он далеко. Нужно было одеться, дойти до гаража, взять машину. В это время пришла Б. С. Нилус и мы стали греть его холодные руки и ноги. У меня уже почти не было надежды, но Б. С. все повторяла: ”он теплый, спина, живот, только руки и ноги холодные”... Вскипятили воду и клали мешки к конечностям. Дверь входная была открыта. Мы как раз вышли в столовую, и я увидала входящего бледного с испуганными глазами Зернова. Он прошел прямо к И. А. Я осталась, не знаю почему, стоять в столовой. Через минуту он вошел к нам. ’’Все кончено”... Я пошла к постели: ”А Вы прикладывали зеркало?” — ”Не стоит”...
Мы вышли в столовую, сели вокруг стола. Это были очень жуткие минуты. Я сказала: ’’Дайте мне собраться с силами”, и мы минуты три молчали. Я вспомнила слова Яна, когда он говорил мне о своей смерти: ’’Главное, ты не растеривайся, помни, где мое завещание, как меня хоронить”... Он хотел, чтобы его сожгли, но сделал мне уступку. И, собрав все свои силы, я сказала: ’’Что же нам теперь делать?” Было три часа ночи. Зернов сказал, что он может закостенеть и предложил его одеть. И мы принялись за работу. Я, конечно, меньше делала, чем Владимир Михайлович и Берта Соломоновна. Я обтерла его одеколоном. Затем стали обряжать его. Все самое новое. Пришлось открывать черный ’’нобелевский” сундук, где хранились его костюмы.
Я прочла его завещание: чтобы лицо его было закрыто, ’’никто не должен видеть моего смертного безобразия”, никаких фотографий, никаких масок ни с лица, ни с руки; цинковый гроб (он все боялся, что змея заползет ему в череп) и поставить в склеп. И, слава Богу, все было, как он хотел, за исключением того, что служба была торжественная, но о ней ниже.
Мы вытащили его диван в столовую, поставили на месте моего, покрыли белой простыней и, когда переложили тело уже одетое на эту его постель, то, скрестив руки, я вложила деревянный маленький крестик в руку и закрыли его лицо. Кроме нас трех видели его еще трое, когда его положили в гроб.
Последние дни лицо его было прекрасным. Я неоднократно прощалась с ним и была счастлива, что из-за праздника его оставили лишний день дома. Панихиды были ежедневно в половине седьмого вечера. Народу перебывало много. С каждым днем цветов было все больше и больше. В воскресенье посланы были телеграммы и письма Вам, Алданову, Адамовичу, моим близким друзьям. В этот день я спала один час, уезжая Зернов мне что-то впрыснул в руку. Когда я осталась одна, у меня был припадок печени, что мешало мне заснуть. С восьми часов я стала звонить по телефону. Первым позвонила Струве,[50] так как у них уже был опыт с похоронами. И младший сын Алексея Петровича быстро ко мне приехал и очень помог. Позвонила Полонским[51] и еще кому-то; Михайлову, Конюс[52] взяла на себя Берта Соломоновна.[53]
И начался приход друзей. Повторяю, что каждый делал, что мог. Все приносили деньги, конечно, у кого они имелись, и к вечеру у меня было пятьдесят тысяч. Когда скончался Иван Алексеевич, у нас осталось всего 8 тысяч франков. Затем, на первой панихиде, которую служил владыка Сильвестр, отец Антоний и отец
