Далёкие, близкие - Андрей Седых

Пишу полусидя в постели, — был особенно тяжело и сложно болен недели три (да и сейчас еще болен, поправляюсь медленно) и совершенно обнищал от докторов, лекарств, уколов пенициллина и еще чего-то, от лабораторных исследований... И Вера Ник. того гляди, — избавь Бог! — свалится: ведь весь дом на ней — и я: бледна, слаба, больна артритом... Целую Вас.

Ваш Ив. Б.”

Конфликт с Чеховским издательством был улажен благодаря вмешательству М. Е. Вейнбаума, которому удалось получить аванс в несколько сот долларов и перевести деньги в Париж. Но это было последнее письмо от Ивана Алексеевича. Потом писала только Вера Николаевна.

***

Приведу только одно ее письмо, быть может слишком длинное, но содержащее важные подробности и точный рассказ о последних днях Бунина, о его смерти и погребении на кладбище Сэнт Женевьев де Буа. В первых двух изданиях ’’Далеких, близких” письма этого я не напечатал и потом об этом пожалел: за это время в Сов. Союзе появились воспоминания Валентина Катаева ’’Трава забвения”, — тенденциозные, содержащие множество неточностей и искажений истины.

Копию письма В. Н. Буниной я переслал в 1965 году А. Бабореко, автору первой серьезной биографии И. А. Бунина, вышедшей в Москве в 1967 году. Но книга Бабореко для зарубежного читателя почти недоступна. Поэтому я решил включить текст письма В. Н. Буниной в третье издание ’’Далеких, близких”.

Иван Алексеевич скончался 8 ноября 1953 года. А 13 ноября, пять дней спустя, Вера Николаевна писала:

13 ноября 1953 года

Дорогой Яшенька,

Спасибо за письмо, за сочувствие, за статью, которая, всем кто ее читал, понравилась, спасибо за присылку вырезок. Не напечатаете ли Вы от моего имени благодарность всем учреждениям, напечатавшим свое сочувствие моему вечному горю? Я очень тронута и от всего сердца благодарю. Кстати, скажу, что все, с кем в эти тяжелые дни я общалась, проявили такую любовь и заботу ко мне, что я до гроба донесу восхищенную к ним благодарность. Каждый делал, что мог и все лучшее в своей душе проявлял ко мне. Вообще атмосфера всех этих пяти дней была необыкновенно легкая. Не удивляйтесь, я думаю потому, что все было насыщено одним чувством скорбной любви, я чувствовала, что все в горе, а не только жалеют меня и сочувствуют мне. Трогала меня и та любовь, которая относилась к Яну, как к человеку и писателю, а главное та простота, которая всеми чувствовалась, никакой не было фальши. Ко мне приходили и небогатые люди, приносили деньги, моя помощница, в которой Иван Алексеевич души не чаял, принесла мне пятьдесят тысяч, — она копит на памятник своему мужу, я уже не говорю о том, что кто только не убирал комнаты, ни подметал полы, ни стряпал, я, понятно, была не в состоянии что-либо делать. И, несмотря на горе, в моей душе останется навсегда чувство несказанной радости от того, что я увидала от людей.

А теперь сообщу Вам и ’’читателям” о последнем месяце жизни дорогого ушедшего.

В середине октября он заболел воспалением левого легкого. Конечно пенициллин и все прочее, и температура скоро стала нормальной, но после этого он все никак не мог поправиться, — очень был слаб и совсем не покидал постели. Доктор Зернов ездил через день, а во время болезни ежедневно. В конце октября был консилиум с доктором Бенсодом, И. А. боялся рака, тот его успокоил и последний раз Ян вышел в столовую. После был сделан анализ крови у доктора Болотова, который меня очень испугал — 50 процентов гемоглобина и 2.600.000 красных шариков. От переливания крови он отказался категорически: ”Не хочу чужой крови”... Стали энергично лечить. Но тут опять беда: не принимает лекарств и ест очень мало. Доктор Зернов ездил ежедневно, делал впрыскивания эпатроля и камфары, уговаривал есть и принимать лекарства. И последнюю неделю он, более или менее, их принимал, но ел мало, хотя все готовилось, что он любил. Голова его была прежняя.

В последнюю субботу, как всегда утром был Зернов, впрыснул камфару и эпатроль и сказал, что он говорил с профессором Мукеном, который согласился приехать в понедельник без четверти девять. Проф. Мукен большая знаменитость и три раза он приезжал уже к И. А. в прежние годы, когда он тяжело заболевал.

Это была суббота, день, когда я отлучалась из дома на три часа, уезжая в клинику к Л. Ф. Зурову. Обычно дома оставалась Л. А. Махина, наш друг и помощница, но на этот раз я попросила А. В. Бахраха придти к нам в мое отсутствие и посидеть или с Яном, или рядом в столовой, если он его не примет, и в случае надобности позвонить Зернову. Из клиники я по телефону справлялась как чувствует себя И. А.. Л. А. Махина сказала, что Бахрах у него, но прибавила: ’’возвращайтесь скорей”... Я поднялась в комнату Л. Ф. и сообщила, что должна уже покинуть его, так как Л. А. советует торопиться. Он взволновался и стал говорить, чтобы я скорей ехала. К слову сказать, он поправляется, и я надеюсь, что через несколько недель он будет дома.

Вернувшись, я не застала Бахраха, — у него было какое-то дело в 5 часов. И. А. сидел. Я помогла ему лечь. Спросила, завтракал ли он? Оказалось, немного не доел телячьей печенки с пюре. Скоро он попросил, чтобы я позвонила Зернову и попросила его приехать опять, он должен был приехать на другой день утром. Я сосчитала пульс — около ста и как ниточка. Позвонила Зернову, он обещал приехать. Дала камфары. Уговаривала пообедать, но от еды, даже от груши, он отказался.

В субботу всегда приходят к нам кто-нибудь из друзей. На этот раз была только Н. И. Кульман, но Ян не мог ее принять, — задыхался. Около девяти часов приехал В. М., впрыснул в вену, боюсь что не совсем правильно назову лекарство, кажется, джебаин. Уговаривал покушать, сказал, что завтра в половине девятого утра приедет. У лифта он мне сказал, что пульс очень слабый, дыхание плохое.

Около десяти часов мы остались вдвоем. Он попросил меня почитать письма Чехова, мы вторично прочитывали их и он говорил, что нужно отметить. Во всех биографиях пишется, что день рождения Чехова 17 января, написано это и в копии метрического свидетельства Чехова, которое есть в архиве Ивана Алексеевича, и он хотел начать свою книгу как