Далёкие, близкие - Андрей Седых
***
Открытка воздушной почтой от 13 февраля 50г.:
’’Вот, милый Яшенька, кое-что из дневников Блока:
’’Все близкие (в литературе) на границе безумия, больны, расшатаны... У модернистов только завитки вокруг пустоты...”
— ’’Таланты пошлости”...
— ’’Литература смердит”...
1912 г.
— ’’Была ли воля к революции? Со стороны кучки...”
— ’’Пулеметы на грузовиках... Немецкие деньги!”
— ’’Русск. народ блажит тупо, подловато, себе на уме... глупый, корыстный, тупой, наглый...”
— ’’Германские деньги и агитация огромны... Ночь, на улицах галдеж, хохот...”
1917 г.
Вот тебе и ’Двенадцать ”!
***
Заняв однажды определенную позицию, Бунин уж не любил с нее сходить и не терпел возражений, — был уверен в своей абсолютной правоте. Так случилось и с Блоком, и с Есениным. Дошло до того, что противоположную точку зрения он воспринимал довольно болезненно, как некое личное оскорбление. В ноябре 50 г. в ’’Новом Русском Слове” появилась статья Георгия Александрова ’’Памяти Есенина”.
Бунин прислал мне необычайно гневное письмо с бранью по адресу автора и закончил его угрозой:
”И это (т. е. выступление Александрова о Есенине) совершенно отбивает у меня охоту продолжать печататься у Вас”.
Мне не оставалось ничего иного, как ответить Ивану Алексеевичу, что письмо направлено не по адресу: по вопросу о дальнейшем сотрудничестве следовало бы обратиться к редактору газеты М. Е. Вейнбауму, а не ко мне.
К этому времени ’’Воспоминания” Бунина уже вышли. Он прислал мне несколько экземпляров для продажи, — я получал у состоятельных людей по 25-50 долларов за экземпляр и деньги ежемесячно пересылал ему в Париж. Но личного экземпляра мне он на этот раз не прислал, а пообещал сделать это в будущем, и я ответил, что высылать не надо, так как я уже книгу прочел.
Ответ Бунина от 28 ноября 50 г.
’’Получил Ваше письмо, дорогой мой (от 26 ноября). Вы пишете:
’’Ваше сердитое письмо в связи со статьей о Есенине Вы направили не по адресу...”
Я бы на Вашем месте не употреблял слова ’’сердитое” — это звучит как-то не очень хорошо — насмешливо, с некоторым превосходством над ’’сердитым стариком”, а я вовсе не сердился, а писал Вам по-приятельски, как одному из главных членов редакции, а заявлять официальный ’’протест”, как Вы выражаетесь, редактору не считал нужным, т. е. не хотел раздувать этой маленькой истории. И хорошо, что Вы ему не показали записку к Вам, а то вышло бы, что я хочу как-то "полупротестовать”, не прямо, а через Вас. Если бы хотел, хватило бы смелости ’’протестовать” непосредственно.
Затем: ”Не нужно мне высылать Вашей книги — я уже давно ее приобрел и прочел”.
Это тоже звучит весьма недружелюбно, пренебрежительно. Жалею, что не послал, не думал, что Вы обидитесь. Издательство ’’Возрождение” скупое: дало мне очень мало авторских. Поэтому из того, что получил, послал Вам спешно в надежде, что продадите, ибо ’’касса” наша очень плачевна: Рогнедов добыл нам всего тысяч сто, а у нас долгу было тысяч полтораста. Вот я и думал: выпрошу еще и тогда и пошлю Вам. Ну, а вышло, что я Вас обидел. И, верно, обидел еще тем, что не поблагодарил Вас за прекрасную статью Вашу обо мне — не вру, употребляя слово ’’прекрасную”. Но не забывайте, что я совсем больной: ночи не сплю от удушья до утра, отравляясь усыпительными.
Ваш Ив. Б.”
Так, буквально до конца своей жизни не мог Бунин успокоиться. В последний раз виделись мы в Париже в декабре 51 года, когда Иван Алексеевич уже не покидал постели. Печальная была эта встреча... За два года болезнь изменила его ужасно. В приезд 49 года он еще выходил в столовую и присаживался за стол, принимал людей. На этот раз все было иначе. Вера Николаевна, сама очень постаревшая и измученная, с вечным страхом в глазах, вышла ко мне и как-то смущенно сказала:
— Яну плохо, он совсем уже не встает и никого не принимает. Но вас, конечно, рад будет увидеть...
Мы зашли в столовую и сели за стол, накрытый клеенкой. Она рассказывала, жаловалась на старость, на болезни. Время от времени за стеклянной дверью, в соседней комнате, кашлял Иван Алексеевич. Кашель у него был сухой, мучительный, разрывавший грудь.
Наконец, она повела меня в эту комнату. Там был полумрак и стоял тяжкий запах, какой бывает в комнатах больных, боящихся открытых окон, — сложный запах лекарств, крепкого турецкого табака и немощного, старческого тела. Горела в комнате одна лампочка. В углу, на низкой железной кровати, под солдатским одеялом, полулежал, полусидел Бунин.
Сначала я испугался, — так страшен был его вид. Он как-то высох, стал маленький, щеки впали и обросли седой щетиной, — чем-то он напоминал мне Шмелева. И на этом измученном лице, изрытом глубокими морщинами, я увидел большие глаза, внимательно на меня смотревшие, — он хотел, видимо, проверить, какое впечатление произвел на меня... Тяжело вспоминать, но я так растерялся, что даже не успел придать лицу то ’’бодрое” выражение, с которым принято входить в комнату к тяжело больным людям, и так беспомощно простоял несколько секунд, а потом шагнул вперед, чтобы его обнять. Но Иван Алексеевич меня остановил:
— Дорогой мой, теперь больше ни с кем не целуюсь и за руку не здороваюсь... Боюсь, занесут заразу. Да и Вас могу заразить: меня вечно теперь лихорадит.
Постепенно начал я успокаиваться и осмотрелся. Квартира на рю Жак Оффенбах была старая, никогда не отличалась особой чистотой и не ремонтировали ее, должно быть, с незапамятных времен. Но теперь все это пришло в окончательное запустение и имело какой-то отталкивающий вид. Я спросил, много ли он курит, и Иван Алексеевич ответил, что курит, но только французские, а не американские папиросы, и вот кто-то привез турецкий табак... Бунин стал говорить о писательнице, которую он не любил и с которой я не встречался, объяснять свое к ней отношение, потом крепко закашлялся и долго молчал. Видно было, что разговор его утомлял и, кажется, впервые Иван Алексеевич ни разу не улыбнулся, никого не изобразил, ни над кем не пошутил. Не до того ему было! Все же, я быстро
