Далёкие, близкие - Андрей Седых
Вы, верно, уже знаете, что я уже давно предупредил авионом Марка Ефимовича Вейнбаума, что 22 или 23 декабря придет к нему и принесет мою рукопись ’’Третий Толстой” (мои воспоминания об А. Ник. Толстом) г-жа Майкапар... В этой моей статье, в середине ее, есть кое-что такое, что весьма огорчит поклонников Блока; однако, я извещаю Марка Ефимовича, что я к сожалению, никак не могу согласиться ни смягчить, ни выкинуть ни одного слова в ней, в этой статье. Надеюсь, что Марк Ефимович не пожертвует мною ради этих поклонников, статью напечатает — и посему усердно прошу его и Вас и дорогого А. А. Полякова немного нажать на типографию насчет тщательной корректуры.
Целую Вас и милую певицу.
Ив. Б.
P. S. Вы не должны огорчаться за Блока. Это был перверсный актер, патологически склонный к кощунству: только Демьян Бедный мог решиться на такую, например, гнусность, как рифмовка (в последнем мерзком куплете ’’Двенадцати”) — мне даже трудно это писать! — рифмовка ”пес” и Христос. Только последний негодяй мог назвать Петра Апостола (пришедшего в Рим на Распятие — и потребовавшего, чтобы Его распяли вниз головой, ибо Он считал, что недостоин быть распятым обычно, так, как распят был Христос) ’’дураком с отвислой губой”, а Блок именно так и написал: ’’дурак с отвислой губой Симон удит рыбу”. И это — о Петре, красота души которого даже увеличивала эту красоту, — вспомните, как горячо кинулся защищать Христа (ухо отсек), как отрекся трижды от Него и как плакал потом... Весьма прошу Вас прочесть все это Александру Абрамовичу и Марку Ефимовичу.
А за всем тем я пишу это вовсе не потому, что мне хочется во что бы то ни стало напечатать ’’Третьего Т.” в ’’Нов. Р. Слове” — не подходит и не надо печатать. Только, пожалуйста, возвратите мне рукопись заказным пакетом”.
Вопреки опасениям Бунина, ’’Третий Толстой” был, конечно, напечатан. Я заранее известил об этом Бунина и получил от него открытку:
’’Милый Яшенька, сейчас пришло Ваше письмо от 23 декабря. Значит ”Тр. Толстой” будет напечатан. Будьте добры напечатать подвалами — и вычеркните последнюю фразу: ’’умер он непонятно рано...” и т. д. — это лишнее.
Что цените мои стихи, — хвалю! Они на редкость блестящи — какая естественность языка, какие рифмы! Еще никто так не писал! Мерси! Мерси!
Пишу в постели — все слабею, все больше задыхаюсь.
Целую. Ваш Ив. Б.”
Я нарочно привел это письмо, — одно из редких, в которых Бунин говорит о своих стихах. Иронический отзыв о них прозвучал на этот раз, как некий вызов и самозащита. Бунин ценил свою поэзию не меньше, даже, пожалуй, больше своей прозы, и если в последние годы почти перестал писать стихи, то, мне кажется, из-за оскомины, которая появилась у него после Блока и Есенина, из-за необыкновенного их успеха, которого Бунин не понимал. Да и парижские ’’молодые” поэты, далеко уже к этому времени не молодые, считали бунинскую поэзию старомодной и ’’несозвучной”... Однажды на Монпарнасе произошел такой случай: некий захудалый поэт сказал Бунину:
— Мы вас любим не за стихи.
— Я вас тоже люблю не за стихи, — ответил ему Бунин.
***
В то же, приблизительно, время, когда печатал свои ’’Автобиографические заметки” И. А. Бунин, начала печатать в ’’Новом Русском Слове” свои воспоминания и Н. А. Тэффи. Писала она их с необычайным блеском, — особенно поразила ее статья о Мережковских.
С Мережковскими встретился я лично только один раз. Встреча была неприятная и оставила на всю жизнь отвратительный осадок. Но слышал я их на разных вечерах и собраниях часто. Очень жалею, что не был на вечере, где, в пылу религиозно-философского диспута, Мережковский воскликнул:
— Нет, вы скажите: с кем же вы — с Христом или с Адамовичем?
Тэффи написала о Мережковском и Гиппиус очень жестоко, но метко и на мой взгляд, справедливо, и я высказался в этом духе в письме к Ивану Алексеевичу. Должно быть, попутно я написал, что удивлен некоторыми местами из ’’Третьего Толстого”, — знал, что Бунин с Алексеем Толстым дружил и в какой-то степени его даже любил. Ответ не заставил себя ждать:
”1 февраля 1950 г.
’’Наслаждались” воспоминаниями Тэффи? ”Уж очень” не любите ”их обоих”? Вот видите — себе Вы позволяете не любить, а на меня шипите очковой змеей за мою нелюбовь даже к такому мерзавцу и пошлейшему стихоплету ’’под гармонь”, как Есенин!
Когда я был ’’дружен” с Толстым, он был не только не хуже других (Горького, Андреева, Бальмонта, Брюсова и т. д.), но лучше — уже хотя бы потому, что был в сто раз откровеннее их. Это было до его возвращения в Москву. И на ты я был с ним только в последние месяцы его жизни в Париже.
А Марк Александрович гораздо дальше, — М. А. человек на редкость щепетильный. И это было вполне понятно: столько было в Толстом талантливости и шарма!
’’Мертвому льстить невозможно”? А мерзавцу Блоку необходимо? За что именно ’’ругают меня ”? Ведь мне кажется, что насчет ’’Двенадцати” я сказал только то, что неоспоримо. Вообще: какая кому беда в том, что мне не нравится в литературе?
Целуем Вас обоих.
Bien a vous. Jean de Bounine”.[46]
В моих записных книжках за 1936 год есть рассказ о случайной встрече И. А. Бунина и М. А. Алданова в Париже с А. Н. Толстым. Встретились в кафе на Монпарнасе. Произошла заминка. Наконец, Бунин подошел к Толстому. Облобызались... Алданов, также очень друживший с автором ’Петра I”, отказался подойти и подать ему руку. И поступил он, как показало дальнейшее, совершенно правильно.
Бунин просидел с Толстым весь вечер. ’’Алешка” расточал комплименты и звал вернуться в Москву:
— По твоим, брат, книгам, учатся все молодые советские писатели... Да тебя примут с триумфом...
Бунин слушал, улыбался, и, как всегда, когда не знал, как ответить, немного иронически говорил:
— Мерси. Мерси!
Прошли две или три недели. В ’’Литературной Газете” появились заграничные впечатления Алексея Толстого. Писал он, примерно, так:
— Встретил случайно Бунина. Он был этой встрече рад. Прочел я его последние книги. Боже, что стало с этим, когда-то талантливым писателем! От него осталось только имя, какая-то кожура и т. д. Дальше следовали
