Подарок - Юрий Михайлович Рост
Подарок доставляет радость избавления дарителю. Мгновенное осознание того, что ты доставил недолгое удовольствие приятному тебе человеку, создает иллюзию осмысленности твоего поступка и необходимости даримого предмета тому несчастному, которому предназначен.
По мне, самый ценный подарок – это знак внимания, выраженный в действии, для реализации которого ты приложил свои труд и умение.
Дети понимают в подарках больше взрослых и радуются им искренне (потому что часто обретают то, чего у них еще нет). Они с радостью изготавливают самостоятельные презенты, которые родители будут хранить долго. Рисунки, корявые куколки, наивные стишки. Эти вещи – самые важные, потому что они – знаки продленного внимания. Подарок надо изготовить и прожить. Это время и усилия. Вспомнить о таком подарке к сроку – мало. О нем надо помнить.
Католикосу-Патриарху Грузии Илии II, поэту, художнику, композитору, нашему старому и мудрому знакомому, грозило восьмидесятипятилетие и одновременно сорок лет его патриаршества.
Дата!
Год, когда он возглавил Грузинскую православную церковь, я как раз помню, поскольку мы доброй компанией на машине «Москвич», вызывавшей сочувствие к владельцу не только в Грузии и именуемой в этих местах «азликом» (АЗЛК), ехали, щадяще трезвые, на кахетинский храмовый праздник Алавердоба. Со всей Алазанской долины семьями и компаниями приезжали кахетинцы к огромному старинному храму Алаверди, расстилали скатерти, расставляли простые в этих местах закуски: сыр, зелень, дедиспури (материнский хлеб), холодную отварную домашнюю курицу – дедали – с ткемали, хашламу, вино, чачу – и ждали окончания службы.
Я забрался на хоры и широкоугольником «Руссар» снял кадр, который, на счастье, сохранился. Этим изображением я и хотел открыть посвященную Илии II фотовыставку в Грузинской патриархии. Первоначально полагали организовать ее к торжественному вечеру в честь высокочтимого именинника в Тбилисском оперном театре. Но оказалось, что Патриарх чувствовал себя не очень хорошо, чтобы участвовать в шумном празднике. К тому же мы узнали, что в начале января ему исполнилось «только» восемьдесят четыре. Но повод для выставки был – сорок лет Илия II возглавлял Грузинскую православную церковь.
Фотографии значительного размера были отпечатаны.
И мы решили сделать выставку прямо в Патриархии и подарить ее одному человеку, ради которого, собственно, мы затеяли это предприятие. Получалось, что это и есть тот самый самодельный подарок, в котором живут чувства дарителей.
Двадцать два мольберта расположили незамкнутой подковой и стали расставлять портреты. Патриарх наблюдал за нашими действиями, и хотя наступило время дневного отдыха, он остался досматривать монтаж экспозиции. Или не так: он остался, чтобы в памяти своей вернуться назад, в Алаверди, и повторить сорокалетний свой путь (потому что снимал я его много), и узнать на фотографиях себя.
– А это девятое апреля? Вы меня сфотографировали?
На счастье, и этот кадр уцелел. Поздний вечер. Люди на проспекте Руставели со свечами. Много людей. Молодых, пожилых, разных. Идет митинг.
К микрофону подходит Илия II. Он предлагает всем укрыться от агрессии властей за забором храма Кашвети, расположенного рядом. Демонстранты решают остаться на месте.
– Тогда я остаюсь с вами, – говорит Патриарх. И остается.
Эта карточка оказалась где-то в середине экспозиции.
С одной стороны «подковы» – первая служба в Алаверди, с другой – Пасхальная служба в Троицком соборе, построенном с учетом архитектурных пристрастий (грамотных, заметим) Патриарха. Два собора и двадцать портретов.
Поставили мы фотографии друг с другом впритык, чтобы пестрое и многоцветное убранство зала не отвлекало от черно-белых снимков.
Он с трудом поднялся с кресла и, опираясь на руку служки, медленно, с остановками пошел вдоль плоских свидетельств его трех-, а может, и четырехмерной жизни.
Приблизившись к моим и его друзьям, к двум Георгиям, знаменитым актерам – Харабадзе и Кавтарадзе, – он, не глядя на меня, поднял к ним голову и сказал:
– Он живет вне времени.
Не уверен, что это комплимент, но, может, так ему показалось. На самом деле фотографии живут во все времена свидетелями (или обвинителями) времени… Но, возможно, в словах старца был иной смысл. Жить вне времени могло означать, что в своем времени не хватает места.
Но это чересчур лестно.
Грузинам повезло. Илия оказался чистым человеком с высоким нравственным уровнем, при этом сохранившим человеческое обаяние, юмор и непреклонную нежность. (Сочетание слов в его случае совершенно естественное.) Он – масштабная личность, и даже в своем значительном возрасте и частом нездоровье остается серьезной и вполне толерантной опорой в формирующемся самосознании свободной Грузии. Это высокий интеллигент, способный при всей сложности и предопределенности роли на оригинальные, нетривиальные решения. Вот пример. Каждый третий ребенок в грузинской семье может рассчитывать на то, что его крестным отцом будет Католикос-Патриарх Илия II. Рожайте грузин, ребята, и войдете в духовное родство с Патриархом.
Был сочельник.
– Приходите в десять тридцать. Откроем выставку, и пойдете на Рождественскую службу.
Мы приехали чуть раньше и бродили по залу, выравнивая мольберты, когда подошел довольно молодой батюшка и сказал:
– Его Святейшество приглашает вас к себе.
Я пошел. Гоги на правах друга Патриарха присоединился ко мне.
– Простите, батоно Гоги, но он пригласил его одного, – сказал священник, и Харабадзе остался в зале.
Я вошел в опочивальню. Илия II сидел в белых шелковых одеждах: свободных штанах, рубашке и жилетке.
Сопровождавший меня священник постоял в дверях до того момента, пока Илия не поднял на него глаза.
Я подошел, и мы обнялись.
– Спасибо, – сказал он, видимо, за выставку. Потом помолчал и тихо, как он теперь говорит, произнес: – Я хочу подарить вам пальто.
Я растерялся, хотя знал, что он человек с юмором.
– Какое пальто?
– Красивое. Оно висит за вашей спиной.
Я оглянулся. На плечиках, на кронштейне, прикрепленном к стене, висели невероятного шика и красоты пальто с бирками и тонкий шерстяной шарф. Это был двубортный черный «Роллс-Ройс» с лацканами, отделанными нежнейшей черной мерлушкой.
– Наденьте!
Пальто сидело как влитое. На красивых бирках была надпись: Armani. Патриарх посмотрел на меня в пальто и сказал, что это хорошо.
Я снял пальто и аккуратно повесил на место. Ощущение другой жизни пронеслось совсем рядом. Я даже почувствовал движение воздуха.
Если б я был чист, трудолюбив и нежен, если б я любил писать слова и верил в чудесную их красоту, как Акакий Акакиевич, если б я копил и мечтал построить себе знак другой, может быть, очень высокой и содержательной жизни, то в храме-«шинели» от Армани был бы ее смысл. И тогда я бы напялил пальто на себя, осторожно – чтобы мои любимые друзья-разбойники не сняли его – и вышел в свет новым человеком. Но –
