Подарок - Юрий Михайлович Рост

Неожиданно мы почувствовали, что катер качнулся.

– Всё! – сказал капитан. – Она нам сказала, чтобы мы их больше не беспокоили.

И он повернул к берегу.

Касание было ювелирным. Предупреждение тактичным. Менее осторожный контакт со стороны китихи доставил бы удовольствие разве что палтусам. Нет, это было не то место, где можно похлопать кита по плечу.

Нам не удалось погладить китов руками и в лагуне Сан-Игнасио. Мы опоздали недели на две. Но всё оказалось правдой.

В этой акватории с конца января по середину апреля бурлит китовая жизнь. Здесь они спариваются, и сюда же через год самки приходят рожать. Местные киты привыкли к людям. Выгуливая малышей величиной с троллейбус (ну, чуть потоньше), они знакомят их с миром. Поскольку мексиканцы их оберегают и любят, не чинят им зла и не таят опасности, киты подплывают к лодкам (которые могут находиться в специально отведенной зоне не более сорока минут, чтобы не докучать хозяевам, и двигаться на малом ходу). Дети, проявляя любопытство, высовывают головы из воды. Их можно трогать, гладить и почесывать. Не надо лишь касаться носа, глаз и хвоста – чувствительных зон. Мамы плавают рядом в полном спокойствии. В апреле киты начинают мигрировать на север. Первыми уходят самцы. Спустя недели две лагуну Сан-Игнасио покидают прописанные здесь мамы с детьми. Но залив не пустеет. Идущие с юга горбачи заходят отдохнуть и поесть любимый планктон.

Эти тоже не бегают от лодок, но ведут себя сдержанней. Ныряют себе и всплывают метрах в десяти от тебя, иной раз выпрыгнут от молодой удали, иной раз покажут хвост, приветствуя маленького, хрупкого, но, как им кажется, безопасного человека, разумного в нашем случае, понимающего, что он часть большого мира, человека, который едет за тридевять земель, чтобы насладиться своей причастностью к Природе.

Всего лишь…

Баскервильские коты

Всё-таки интересные места есть…

Ветхая очень лошадка, похожая на тех игрушечных, которые достаются младшим от старших братьев, потертая от частого пользования, тащила такую же обшарпанную маленькую повозку, в которой, кроме теней от листьев одесского платана, ничего не было. Но и эти медленно плывущие тени были ей уже в тягость.

Человек и пони шли по улице на работу.

– Как зовут вашу красавицу?

Старик похлопал по кивающей в такт шагу маленькой седой морде, сказал:

– Я ее зову Королева Марго, но по паспорту ее имя Маруся. Вы не местный?

– Я ищу Староконный рынок. Эдуард Багрицкий в детстве продавал там птиц.

– Вы мне рассказываете…

Птиц продают там и теперь. На том месте, где, возможно, стоял с чижиками поэт, теперь торговал другой человек. Он держал клетку с сиамским котом. Словно прыгала там какая-нибудь канарейка, а кот ее съел и теперь сидит сам.

Другой сиамский кот сидел в сумке, выставив наружу голову, тугую и круглую, как вывалянный в бежевом меху гандбольный мяч. На шее у него болтался обрывок бельевой веревки. Кот изнутри царапал сумку и хрипел. Продавец в кирзовых сапогах и синем сатиновом халате с видимым усилием сжимал сумку под мышкой, то и дело поправляя молнию, которую кот раздвигал затылком.

Перед ним топтались два парня.

– Купите котика, – уговаривал продавец, – это же такая радость ребенку.

– Какому ребенку! Твоему коту нужно будку собачью и цепь.

– Шо вы такое говорите, даже смешно. Он же ласковый, как я не знаю… Вот смотрите, я могу его погладить.

Он быстро провел рукой по загривку, на котором тут же вздыбилась шерсть. Глаза кота загорелись нехорошим огнем.

– Неизвестно, – сказал серьезно один из парней, – может, и кот-то у тебя не целый. Может, голова одна, без туловища. Может, она на руку надета. А ну покажи целиком!

– То есть? – обиделся продавец. – Всё у него есть, пощупайте!

Кот метал молнии, рвался, словно в аттракционе «бег в мешках».

– Ладно, за полцены возьмем. Дом охранять. Доставай.

– Не… берите с сумкой.

Покупатели ушли с котом, а продавец остался. Посмотрел на нас:

– Они смеются. Это ж такой тихий кот. Когда люди видели его на диване, то удивлялись: это у вас кошечка или копилка?

Тетя Нюся и дядя Гриша

Неточность поведения

След неточного поведения – серьезная составляющая жизни. Его не видно другим, потому что нарисованный и явленный тобой образ представляется даже близким окружающим законченным и очевидным. Между тем внутри тебя идет работа по защите от вспоминаний ошибок, которые невозможно исправить и не хотелось бы повторять. Но временами они являются в сознание обидой на себя, обнаруживая бездумную близорукость. Ну, чем ты, казалось бы, так был занят, что не позвонил, не сказал, не погладил по голове? Молчание не освобождает от прошлого. Тишину наполняют слова и поступки, которых можно было легко избежать. Со временем память слабеет, забываешь многое в любом возрасте, но порой из глубины жесткого диска выплывает нечто, казавшееся малозначительным, которое с годами выросло до размеров несовершенного поступка. Винись, дружище.

Видимо, у отца до войны и моего рождения был с тетей Нюсей легкий без последствий роман, после которого сохранились замечательные отношения. Во всяком случае, когда, поступив в Ленинградский университет, я приехал из Киева, дом замечательной актрисы Анны Григорьевны Лисянской стал для меня родным настолько, что ее отец посматривал на меня с подозрением, не внук ли я его часом, хотя он прожил рядом с дочерью значительную часть жизни.

Она была хороша, смешлива и талантлива. Она сыграла в полусотне фильмов, в том числе блестяще в «Двенадцатой ночи» с Яншиным, Меркурьевым, Вициным, Лучко, и переиграла у Сергея Юткевича всю женскую команду Ленина – и жену, и сестру. Она много играла в Александринке и в театре музыкальной комедии, но званиями отмечена не была, о чем не особенно горевала. У нее был легкий характер, редкое дружелюбие и очаровательная безалаберность с папироской в руке.

Муж тети Нюси, несмотря на свой высокий морской пост, честную войну во флоте и корабельную службу старшего механика (он ходил на сухогрузах серии «Жан Жорес» и, кстати, уступил свою каюту Максиму Горькому, когда тот возвращался с Капри), был человеком нрава веселого, невероятно артистичным, постоянно готовым к розыгрышам и дружескому застолью столь творческому, что после него ремонт был бы нелишним. Стены гостиной были разрисованы известными ленинградскими и московскими актерами и художниками, которые и были главной ценностью дома, а вовсе не коллекция больших фарфоровых свиней, которую когда-то у князя Кочубея купил его отец, главный зубной врач Генерального штаба царской армии.