Подарок - Юрий Михайлович Рост
Дядя Гриша ходил в кожаном реглане и черной морской фуражке, и у него была своя «Волга», на которой он встречал и провожал московских друзей. Однажды я участвовал, в роли статиста, во встрече писателя Ильи Зверева. Изобразив левака, Гриша взялся отвезти москвича, не бесплатно, в ленфильмовский дом на улицу Горького. Получив три рубля от Зверева, он через несколько минут появился в квартире Капланов с требованием доплатить ему доставку. Москвич был страшно возмущен нравами ленинградских мастеров частного извоза. Дядя Гриша был столь натурален, что писатель, даже получив свои деньги назад, долго не мог поверить в розыгрыш.
Он очень любил свою Анечку, но вольный ветер порой задувал в его паруса.
Если я засиживался в их квартире, меня укладывали спать в темной комнате. В тот раз мы разговаривали с тетей Нюсей и ее дочерью Лялей за полночь. В час Ляля ушла спать, а Нюся взялась нервничать.
– Ну где же Гришка?
Часа в три ночи, когда пепельницы были забиты окурками и напряжение достигло и меня, послышался осторожный звук ключа, открывающего входной замок.
Тетя Нюся встала у входа и набрала воздух в легкие.
Дверь распахнулась, и не успела она произнести ни звука, как дядя Гриша с веселым возмущением произнес:
– А кто гуляет?!
Аня рассмеялась, и они, обнявшись, пошли в дом.
Они были мне очень близки, но на свою свадьбу я их не позвал. От неловкости. Потом уехал в Москву. Гриша умер. Тетя Нюся уехала в Израиль, и я ни разу ей не позвонил.
А кто гулял?
Я гулял. Увы мне.
Юрский
Моя любовь к актерскому, писательскому, а главное, к человеческому дару Сергея Юрьевича Юрского столь велика, что в приступе дружеского восторга я однажды отдал ему все (!) негативы с его изображением. Чего не делал никогда.
Негативы, уверен, не должны покидать дом. Они, как невысказанные мысли, составляют материю моего, а не тех, кто на них притаился, времени. То, о чем я думаю, – это тот же негатив. Проявить его словами и превратить в речь – моя привилегия и воля. И кому хочу сказать эти слова – мой выбор. Отпечаток слова часто теряет скрытую в нем тайну. Он становится доступным толкованию совершенно посторонних людей. Перестает быть исключительно твоим смыслом.
Фотонегатив, рожденный в полной темноте, тоже (почему тоже?) хранит скрытое изображение. Он твой секрет. Превращая его в позитив, я теряю его. Обретая публичность, признание или подозрение, он отвечает на любопытство объекта, которого интересует не кто он, а как он выглядит и как я к нему отношусь.
Как я отношусь к Юрскому, написано в начале текста. Могу развить. Грим смыт – и обнажилось лицо Сергея Юрьевича Юрского.
Он вошел в жизнь не скоро падающей звездой, но ярким и чистым светом, балующим нас еще и теплом. В нем нет ничего случайного и ничего закономерного. Дар велик и исключителен: создавать всякий раз то, чего не было, и искренне удивляться, что его поняли и любят.
Он очень серьезный человек – этот Сергей Юрьевич Юрский, образованный и тонкий. В нем постоянно происходит тщательно скрываемая и вполне драматическая жизнь, которая доходит до нас какими-то квантами (порциями, иначе говоря), которые нам отпускает мастер с известной мерой скупости, продиктованной талантом, достоинством и вкусом.
Мы – современники Юрского – не вполне, возможно, осознаем, с кем имели дело. Ну, тех, кто раньше жил, понять можно, у тех, кто живет потом, шанс разобраться еще сохраняется, а вот мы… Надо не пропускать. Ни одного его явления: в театре ли, на филармонических подмостках, в журнале с прозой, в книгах со стихами…
Люди, которые влюбились в него (и поверили) со времен Чацкого, Тузенбаха, с первого его чтения «Евгения Онегина» и телевизионной «Фиесты», имеют счастье следить за ним вплоть до «Стульев» Ионеску, до Бродского, Пастернака; кто зачитывается его рассказами, театральными откровениями и стихами, тот может догадываться, что Сергей Юрьевич Юрский – ренессансный тип. Для такого звания (призвания) мало всё это уметь – надо всё это иметь внутри.
Виноват! Люблю его. И то, как он лепит (для мастеров Возрождения скульптура обязательна) объемные образы и как словами и жестами «на воздухе пустом» рисует картины, придуманные другими поэтами и писателями… И как он говорит «люблю», и как думает…
Однажды, когда он читал в ЦДХ «Сорочинскую ярмарку», в зале погас свет. Зритель не сразу сообразил, что это накладка. А через минуту решил, что свет и не нужен Юрскому. Темнота смыла «грим» жеста и мимики, оставив Сергею Юрьевичу один инструмент – голос. И этого оказалось достаточно для великолепного спектакля…
Пусть Юрский смывает грим. Не страшно. Важно, что не смыто лицо.
А негативов всё-таки жалко.
Подарок
Это то, чего не ждешь и что не выбираешь. Подарок. Жизнь, любовь, первая ручка «Паркер», новые часы, которые показывают то же время, что и старые, любимая немедленно картина друга-художника, дорогая рубашка, которую ты никогда не наденешь, престижная бутылка виски, которую тоже можно передарить, машинка фирмы Siemens для резки хлеба заданной толщины в уже четыре раза заклеенной скотчем заграничной коробке, восемнадцатый шарф (потому что «он носит») и многое другое, что частью оседает в твоей жизни, частью продолжает путешествие в виде материального знака внимания от одного именинника другому.
Мы с Георгием Николаевичем Данелией выделили в подарок две очень хорошие авторучки (ими, как правило, не пишут) и дарили их друг другу попеременно, получая удовольствие от внимания и от того, что подаренная дорогая вещь не бессмысленна и не попадет в руки тому, кто не понимает и не оценит ее.
Однажды я принес ему в дар отличный черный Waterman с позолоченным пером. Он поблагодарил и спросил: «А где та итальянская ручка из поделочного камня с резьбой, которую я тебе подарил на семидесятипятилетие?»
– Я подарил ее нашему другу Гоги Харабадзе, на его семидесятипятилетие.
– Хорошо! – сказал Данелия. – Надеюсь, ты не выгравировал на ней посвящение? А то Гоги не сможет подарить ее кому-нибудь достойному на его юбилей.
(Этот текст я пишу тем самым черным Waterman’ом, подаренным мною Георгию
