Далёкие, близкие - Андрей Седых
Чем больше я присматривался к Бунину, тем яснее видел, что его плохо знают. Много раз слышал я такой отзыв:
— Какой холодный, ледяной писатель!
Так говорили те, кто совершенно не чувствовали Бунина и не понимали его произведений, в которых всегда есть глубокая волнующая страстность. За внешней, величавой спокойностью формы, за мудрой скупостью слов, легко открыть все нарастающее чувство, юную радость жизни или тревогу обреченности. Таков был Бунин в жизни, — вечно мятущийся, беспокойный. Он мог усилием воли внезапно совладеть с собой, побороть душевную тревогу и казаться холодным, далеким, учтиво безразличным. И только немногие знали, какой это давалось ему ценой и что именно происходило в душе писателя в минуты этого деланного, внешнего спокойствия.
В нем была какая-то неподдельная стыдливость, — Бунин не любил показывать на людях свою обнаженную душу. Пошлость презирал он во всех ее проявлениях и задыхался от гнева, когда слышал по своему адресу плоские комплименты. Но не страдал он и самоуничижением и как-то, уже после получения нобелевской премии, с немного иронической важностью сказал мне:
— Что же, и я не последний писатель земли русской.
Когда позже мы вернулись к этой теме, Бунин уже совсем серьезно и твердо объяснил:
— Я человек самолюбивый. Не люблю срамиться. Держу свечку перед грудью.
Начинал он работать рано, часов в девять, и писал без остановки до завтрака, т. е. до часу дня, и в это время никто его не беспокоил. В жаркие, знойные дни, какие часто бывают летом на Ривьере, раздевшись до-гола, Бунин писал о ранней московской весне, о капельках, падающих с крыш, о ледяных сосульках, со звоном разбивающихся на тротуарах... Меня всегда поражала эта его способность перевоплощаться, забыть обо всем окружающем, писать о далекой России так, будто он видит ее перед своими глазами. Но Бунин — это и есть Россия, которую отделить от него нельзя. Он был связан с ней крепкими, почти физическими узами, словно ни на один день не переставал дышать ее прозрачным, морозным воздухом.
Как-то он мне сказал:
— Россию, наше русское естество, мы унесли с собой, и где бы мы ни были, мы не можем не чувствовать ее.
Таков был секрет Бунина. Ему не надо было жить в России, чтобы писать о ней, — так и Гоголь мог работать над ’’Мертвыми Душами” в Риме, на вилле княгини Волконской. Россия жила в нем, он был — Россия.
В послеполуденные часы обитатели виллы ’’Бельведер” отдыхали, а когда спадала жара отправлялись на прогулку, или сидели за чаем. Иногда Иван Алексеевич читал что-нибудь вслух. По вечерам и, в особенности, ночью он никогда не писал. Читал много, делая на полях книги свои замечания, иногда довольно резкие. В выражениях он, вообще, никогда не стеснялся. Будущему издателю писем Бунина придется не мало слов в них заменить многоточиями. Вот один случай, связанный с любовью Бунина к крепкому слову.
Ехали мы как-то ночью в такси. В те годы множество шоферов такси в Париже были русские. Узнать их можно было сразу по акценту, по тому, как сосредоточенно сидели они за рулем, держась за него двумя руками, даже по крепким, каким-то особенно русским затылкам. Но вот, на этот раз мы не узнали, — дали адрес и шофер повез по темным улочкам, дальней дорогой, и Бунин вдруг начал ругаться сочными, отборными словами. Шофер обернулся к нам и добродушно, словно вся эта ругань к нему не относилась, сказал:
— А вы, господин, должно быть из моряков? Ловко выражаетесь.
— Я не моряк, — как-то строго и скороговоркой ответил Бунин. — Я — почетный академик по разряду изящной словесности.
Тут шофер просто покатился со смеху и долго потом еще не мог успокоиться:
— Академик!.. Да... Действительно, изящная словесность!
Ему и в голову не пришло, что везет он действительно почетного члена Российской Академии по разряду изящной словесности, а не моряка с военного корабля.
***
Был еще такой случай: Бунин прочел ’’Петра I” Алексея Толстого и пришел в восторг. Не долго думая, сел за стол и послал на имя Алексея Толстого, в редакцию ’’Известий”, такую открытку:
’’Алешка,
Хоть ты и сволочь, мать твою..., но талантливый писатель. Продолжай в том же духе.
Ив. Бунин”
В 36 году Бунин вдруг решил поехать в Германию, хотя ни в какой степени ни Гитлер, ни гитлеризм сочувствия в нем не вызывали. Бывали у него такие странности. Перед отъездом иронически объяснял:
— Хочу побывать в ’’стране порядка” и увидеть настоящего генерала в форме.
В действительности, по словам Г. Н. Кузнецовой, ему нужно было получить деньги у берлинского издателя.
В ’’стране порядка”, на границе, его раздели донага и подвергли трехчасовому допросу, который закончился унизительным промыванием, — немцы, видимо, искали бриллианты. На этот раз не было при нем номера ’’Нувель Литтерэр” с фотографией нобелевского лауреата, да и вряд ли это помогло бы в те времена. Бунин вернулся во Францию с температурой, взбешенный и навсегда излеченный от Германии. О совершенном над ним надругательстве он сам рассказал в письме, опубликованном в ’’Последних Новостях”.
Эта его злополучная поездка почти совпала по времени с поездкой Мережковских в Италию, где приняли их по-иному, с почетом. Была даже устроена аудиенция у Муссолини. Мережковский шел по залу, — маленький, сгорбленный, вросший в землю. Темное лицо и красные губы вампира. А рядом с ним, завитая и нарумяненная, по выражению Ремизова, ’’вся в костях и пружинах” Гиппиус. Муссолини театрально стоял за письменным столом и принял низкий поклон русского писателя. Сказал несколько комплиментов, — он читал Мережковского, или просто перед аудиенцией осведомился, что именно Мережковский в жизни написал.
— А над чем вы теперь работаете, мэтр? — спросил Муссолини.
— Хочу писать книгу, Дуче, о двух великих итальянцах: о вас и о Данте.
Тут, видимо, даже ’’дуче” слегка затошнило и он не выдержал:
— Piano, piano...[34]
Позже эту сцену изображал в лицах Иван Алексеевич и затем передавал разочарование Мережковского, который в конце концов, ничего от Муссолини не добился:
— Ну, какой он Наполеон? Пишешь, — не отвечает, просишь — не дает!
И, в глубоком раздумьи:
— Обманул, с. с., обманул!
Потом Мережковский заинтересовался Португалией и сказал:
— Там ведь
