Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
Он сел у окна, все еще завороженный сценой. Стана была хорошенькой современной девушкой с короткой стрижкой. Днем он показывал ей город. Каждый вечер они ходили в ближайшую пивную, где собирались студенты. Глядя на его лицо, освещенное нежным светом, Милева жалела сына. Девушка уедет. Для нее знакомство с Тэтэ не означает ничего, кроме поверхностной дружбы. Вероятно, она и не замечает, как он старается, или считает это забавным. Милева с болью сознаёт, что каждый ее взгляд и случайное прикосновение он переживает серьезно.
Тэтэ знал (Милева его к этому приучила), что мама воспринимает его самого и его поведение серьезно. «Он отлично играет на фортепиано, не так ли?» – хвалила она его перед гостями. «Разве эти стихи не прекрасны?» – спрашивала она у застигнутого врасплох посетителя. «Какое у него богатое воображение! Он необычайно одарен, не правда ли?» И теперь персона, внимание которой он хочет привлечь, не воспринимает его всерьез. Недостаточно им восхищается. «Как он переживет ее отъезд?» – задумывалась Милева, предчувствуя неприятности. Припоминает она и студентку, которая снимала комнату. Милева сдавала комнату Ганса Альберта молодежи, чтобы у Тэтэ была компания. Ей казалось, что эта студентка с физического факультета немного влюблена в Тэтэ. Он не показывал, что она ему интересна, но вечерами с удовольствием ходил с ней куда-нибудь выпить или потанцевать. Однажды после возвращения с прогулки девушка рассказала ей, как один эпизод сильно разозлил Тэтэ. Когда кто-то из коллег разговорился с ней немного дольше, Тэтэ начал хамить. «Оставь девушку в покое, что ты пристаешь к ней со своей чепухой», – резко произнес он. Было очевидно, что он готов пустить в ход кулаки. Девушка сказала то, чего Милева потом не могла забыть: глаза Тэтэ потемнели, она увидела в них опасный блеск.
«Как хорошо она это описала, – подумала Милева. – Я и сама не смогла бы сказать лучше». Она точно знала, о чем говорит девушка. Когда он был совсем маленьким и сердился, взгляд его становился точно таким, каким-то мрачным. Потом он стал разбрасывать вещи и топать ногами. Часто бросался на нее со своими маленькими кулачками или вдруг начинал плакать без причины. Она успокаивала его объятиями и ласковыми словами. И позже он не изменился. По глазам она видела, что он возбужден. Сначала Тэтэ немного опускал голову и начинал быстро переводить взгляд слева направо. За этим следовал гневный взгляд, а потом из него выплескивалась яростная энергия, потребность кого-нибудь оскорбить или напасть физически.
Милева понимает, что снова подсчитывает свои ошибки, но иначе не может. Бросила Лизерль из-за Альберта. Пренебрегла одним сыном ради другого, а Альбертом – ради детей. И, наконец, пренебрегла собой.
Ей думается, что в ее повседневной жизни уже давно нет места ни физике, ни Альберту. Знает ли Альберт, каково это – признаться себе, что ребенок болен, изо дня в день видеть, как он мучается, как сходит с ума, как становится насильником? Альберт был избавлен от этого. Она – нет. В этом разница между ними.
«Мы расстались из-за детей, из-за Лизерль, Ганса Альберта и Тэтэ».
Она не знает, что поместить на другую чашу весов, кроме того, что она пыталась быть хорошей матерью и коллегой, хорошей женой и дочерью, но все сильнее слабела и болела. Только отъезд из Берлина показал ей, насколько она зависела от поддержки Альберта, несмотря на то что он не оказывал ей физической помощи. Пока они оставались вместе, она была сильной, поскольку знала, что не одна и не несет всей ответственности за их жизнь. После отъезда из Берлина, после окончательного разрыва с Альбертом, после болезни Тэтэ, которая ее подкосила, она едва выживает. Иногда днями не выходит из дома.
Надо ли и в этом признаться врачу?
«Уже давно надо было сознаться ему, что я тоже пациент. Зачем притворяться, что я психически здорова, что могу все выдержать? Почему не рассказать, что после того, как Альберт потребовал развода, я месяцами лежала в больнице, неподвижная, без диагноза? Почему я не решаюсь говорить о тоске, что давит на меня уже три десятилетия?»
Но эти вопросы она отложит до следующего визита в больницу. Сейчас она здесь из-за сына, чтобы госпитализировать его, помочь ему, если сможет. И помочь себе. Она больше не может жить в страхе, что Тэтэ причинит вред себе или кому-то другому и она не сможет ему помешать.
В последние годы ее жизнь вращалась почти исключительно вокруг Тэтэ. Так проходили ее дни и часы. Если день хороший, значит, он прошел мирно и обыкновенно. Тэтэ встал поздно, он всегда встает поздно. Если рано утром она застает его за столом, это нехороший знак. Они разговаривают, слушают радио. Читают, она готовит. Ходит за покупками, хотя и неохотно. Однажды, оставив его одного, на обратном пути она обнаружила перед домом полицию. Тэтэ скидывал стулья с балкона. Поднявшись в квартиру, она увидела, что его держат двое полицейских. Он вырывался и кричал. Она бросила сумку на пол и налетела на полицейских, нанося им удары кулаками. «Оставьте моего ребенка, отпустите его, разве вы не видите, как он страдает!» Один из них отреагировал резко: «Успокойтесь, госпожа Эйнштейн. Поймите раз и навсегда, что ваш Эдуард уже не ребенок!»
Другие люди не видят его так, как она, они не видят, что, хотя он высокий и сильный, он по-прежнему ребенок.
«Мама, ты ведь никогда меня не бросишь?» – иногда вдруг спрашивал он. Она вздрагивала. «Бросить» – это слово навсегда связано с Лизерль. «Нет, дорогой, мы всегда будем вместе», – отвечала она. Она не умела иначе успокоить его.
Когда они втроем еще жили вместе, Ганс Альберт бросал на нее укоризненный взгляд, слыша эти слова. «Зачем ты ему это говоришь?» – спрашивал он, когда они оба были маленькими. Почувствовал ли он, возможно даже раньше Милевы, что Тэтэ болен? Или, как и она, долгое время считал, что с братом все в порядке, просто иногда он ведет себя странно? Он ее свидетель, но и ее судья. Ей больно видеть, как в таких ситуациях на его лице появляется безразличное выражение. Заботится ли он о своем брате или махнул на него рукой, как и его
