Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич
Совсем недавно они оба были в панике, когда узнали, что Фрида ждет ребенка. Родит ли она карлика? Когда на свет появился сын, Милева отправилась к ним в гости, чтобы увидеть маленького Бернхарда. Мальчик совершенно нормального для своего возраста роста и веса, у него красивые глазки, он хорошо кушает и часто улыбается. «Выглядит довольным», – сообщила она Альберту.
Надо рассказать доктору Майеру о Фриде, чтобы он знал, как развод повлиял и на старшего сына. И как преданность Милевы младшему сыну, даже несмотря на то, что причиной была его болезнь, лишила Ганса Альберта материнского внимания. Наконец, для полноты картины необходимо рассмотреть влияние развода на их жизнь. Но единственное, о чем она не хочет говорить, – это развод. Какую бы тень это бросило на отца ее сыновей и его репутацию как ученого? И другие пары разводятся, но дети из-за этого не становятся психически больными. Она не думает, что Эдуарду поможет, если она будет с врачом обсуждать ответственность его отца. Она снова вспоминает слова Тэтэ об отце и цитирует их врачу:
Прекрасно иметь превосходящего тебя отца, но иногда трудно. Чувствуешь себя таким незначительным*.
Доктор Майер одобрительно кивает.
«Как родители мы придерживались совершенно разных подходов, – говорит ему Милева. – Я была счастлива, что Эдуард пытается быть творческой личностью. И все, что казалось нормальным, позитивным, я поддерживала. Боялась, что другая, агрессивная сторона может взять верх. Для отца Эдуарда болезнь его была абстрактной. У него не было возможности увидеть, как настроение сына может меняться несколько раз за день. Как легко и без всякой видимой причины спокойный, приличный мальчик становится неприятным и опасным. В отличие от Альберта, я была убеждена, что больного ребенка следует оберегать и что мне приходится защищать его, иногда физически, от него самого. Но Альберт увидел во мне обе причины болезни Тэтэ: ту, которую он унаследовал от моей семьи, и другую, связанную с воспитанием и чрезмерной материнской опекой. В любом случае бо́льшую часть ответственности несла я, поскольку он жил со мной. Прошло много времени, может быть, слишком много, прежде чем я действительно поняла, что говорил мне доктор Блейлер: маниакальные эпизоды и эксцентричное поведение, как и эмоциональное безразличие и погружение в себя, – это симптомы одного и того же заболевания. Именно резкий переход от одной крайности к другой, как у Тэтэ, характерен для шизофрении. Однако я никогда не спрашивала доктора о возможном влиянии воспитания на болезнь. Или о влиянии травмы, такой как развод, и я не сказала ему, что, по моему мнению, это не могло пройти без последствий для Эдуарда».
«Не беспокойтесь об этом, госпожа Эйнштейн. Вам не следует винить себя, и это не поможет ему. Нам необходимо заняться лечением», – говорит доктор Майер.
«Да, теперь вам придется этим заняться», – думает Милева. Будь она другим человеком, вполне вероятно, и сыновей воспитала бы иначе. Если бы сама не страдала нервным расстройством, которое сейчас модно называть депрессией, разве сидела бы она сейчас в его кабинете? Она знала об этом и старалась чаще отправлять мальчиков к отцу, но у него редко находилось для них время. Она отпускала их на летний отдых с друзьями, хотя сама боялась оставаться одна. Или сама куда-нибудь уезжала. Не выносила пустую квартиру. Отсутствие сыновей она воспринимала как физический недостаток. Они оба, особенно Тэтэ, были ее частью. Ее продолжением. Хуже того, они были единственной ее связью с жизнью. Как она могла позволить им уйти от нее?
Однажды она признается Альберту, что он был прав.
«Я была эгоистична, – скажет она. – Я не могла позволить им уйти из-за себя. Это стало бы равносильно самоубийству. Несколько раз я оказывалась на грани. Быть одной для меня означало остаться наедине со своим состоянием, со своей болезнью. Я не обвиняю тебя, но есть в этом и твоя доля ответственности. Речь не идет о том, чтобы причинить себе вред, я не выбросилась бы из окна и не повесилась. И дело не в страхе смерти, который так или иначе живет в каждом из нас. Смерть, случайная смерть в моем случае стала бы освобождением. Самоубийство было исключено из-за детей. Видишь, так дети поддерживали во мне жизнь: пока я чувствовала ответственность за них, я должна была оставаться в живых.
Вообще-то, все это я должна была рассказать врачам, Майеру или Фрейду, если бы у меня была такая возможность, и уж наверняка тому, кто занимается психикой.
Сказали бы психиатры, что это означает: я подсознательно делала мальчиков зависимыми от себя, чтобы выжить самой? Возможно. Я не отрицаю, что моя психика манипулировала моим же поведением по отношению к ним. Большей проблемой для меня были темные эмоции, которые мной овладевали, непреодолимая безнадежность и печаль. Все это время я и сама была на грани жизни и едва могла это скрывать. По нескольку дней не вставала с постели. Не умывалась, не причесывалась и не переодевалась. Лежала и все глубже погружалась в отчаяние. Знаешь ли ты, каково это, когда твоя жизнь не имеет смысла? Дети не лечат, они только облегчают это чувство. А что, если я больна сильнее, чем наш сын?»
Здесь она из-за Тэтэ, это он страдает. У нее нет права страдать, не сейчас. Может быть, кризис спровоцировала его последняя встреча с отцом? Перед отъездом в Америку Альберт приехал попрощаться. «Мица, я покидаю Берлин. Ты знаешь, что с тех пор, как Гитлер пришел к власти, я стал врагом государства. Как из-за моей миротворческой деятельности и длинного языка, так и из-за того, что я еврей. Парадоксально, но я всю жизнь избегал заявлять о себе таким образом, а теперь именно это определяет мою судьбу. Угрозы и нападки в мой адрес уже не просто в газетах, они стали реальностью. Зачем ждать, пока какой-нибудь идиот на улице меня ударит по голове или меня арестуют? Нет, мы с Эльзой уезжаем, а Илза и Марго присоединятся к нам позже. Я думал взять Тэтэ с собой. Однако врачи, с которыми я советовался, возражают, они говорят, что поездка и смена
