Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион

улицу Татра, 6, к бабушке. Она упаковала вещи в свой рюкзак с желтой звездой, и это оказалось роковой ошибкой. Она отправилась к бабушке. Тетя Йолан сопровождала ее, потому что мама была очень близорука, а в те дни ходить по улицам было опасно, так как бандиты из партии «Скрещенные стрелы» хватали всех подряд и отправляли в гетто или еще куда-нибудь похуже. Позже, когда депортация стала невозможной из-за того, что русские закрыли границы, людей сгоняли в стада, связывали на улицах и просто бросали в Дунай. Такая судьба постигла Белу Бодора и Тери. Наша мама вместе с тетей Йолан отправилась к бабушке, но у калитки вспомнила, что забыла наверху свои калоши, и послала за ними тетю Йолан. Она сказала, что сама пока потихоньку пойдет дальше, чтобы тетя Йолан смогла ее догнать. Но когда тетя Йолан спустилась вниз, мамы нигде не было видно. Она искала ее повсюду. Она побежала к бабушке на улицу Татра, дом 6, но и там ее не оказалось. Позже мы узнали, что произошло. Не успела мама сделать и пары шагов, как столкнулась с группой бандитов из партии «Скрещенные стрелы». Заметив на мамином рюкзаке желтую звезду, они потащили ее с собой, заявив, что именно здесь ее место. Дорогой, писать об этом невыносимо больно. Я так страдала, когда представляла, что ей пришлось пережить… Об этом даже думать страшно. А каково испытать это на себе? Это произошло 6 декабря, а 8-го ее закрыли в железнодорожном вагоне и депортировали из страны. Сначала ее отвезли в Гунскирхен, а оттуда в Берген-Бельзен, где она бесследно исчезла. Мы и по сей день ничего о ней не знаем. Эти сведения передал мне Янис Шварц. Возможно, ты его помнишь: это младший сын сестры Лаци, который, по воле случая, оказался с мамой в одном вагоне. Они вместе ехали до Гунскирхена, куда их «распределили». Он вернулся домой примерно в июне 1945 года, и именно он рассказал мне это. Но больше он ничего не знал. Все поиски оказались безрезультатными. Никто из тех, кому удалось вернуться, ничего о ней не знает, и только одна девушка утверждает, что видела ее в Берген-Бельзене в феврале 45-го. Она говорит, что в то время мама была еще относительно здорова и у нее сохранились платье и пальто. Но эту девушку увезли из лагеря в феврале, и больше о судьбе моей мамы она ничего не знает. Мне самой это стало известно только в марте 1945 года. Когда освободили Буду, и я смогла приехать в Пешт. До этого момента я думала, что маму забрали в гетто, потому что никто не осмеливался сказать мне ничего другого, чтобы не расстраивать. Именно тогда я узнала, что случилось с отцом. С декабря 1944 года по март 1945 года я о нем ничего знала, ведь, скрываясь под чужим именем, я не могла ни с кем связаться. Разве что через Джено, моего продавца, потому что, согласно документам, я была его младшей сестрой. Только ему позволялось меня навещать. На улицу я не выходила, чтобы меня не поймали. Как я уже говорила, мои дети находились в разных учреждениях, и Джено продолжал навещать и их. Таким образом, новости о них до меня доходили. Джено был очень порядочным. Каждое воскресенье он забирал детей к себе, и только там эти два несчастных ребенка могли друг с другом увидеться. Представляешь, что они пережили?! Им пришлось через многое пройти. К тому времени они не видели меня более месяца. Наступило Рождество. Джено хотел, чтобы Рождество мы провели вместе, дети и я, и планировал перевезти меня в Буду, где они жили. Это была очень смелая затея, поскольку в том здании жило много бандитов из «Скрещенных стрел». Но он твердо решил сделать все, чтобы хотя бы эти праздничные дни мы провели вместе. Он привел детей в свой дом, а затем под покровом ночи провел меня через реку. Дрожа от страха, мы отправились в путь. Но Бог нам помог, и мы успешно переправились. Как же радовались мои дети и какое счастье я испытывала от того, что снова увидела их и могла несколько часов провести в тишине, с семьей. Эти простые люди были так к нам добры, что я могу смело заявить, что никогда не чувствовала столько доброты и любви, как в этот раз. Я обязана им жизнью моих детей и моей собственной, потому что как раз, когда я сидела у них дома, вечером 24 декабря, начался долгожданный штурм города. Наконец-то русские окружили город, и началось большое сражение, продлившееся до 12 февраля. Мы ждали этого много недель, потому что понимали, что для нас это единственный путь к спасению. Единственное чудо, которое могло нам помочь, – это атака советских войск, если только русские прибудут вовремя. Они бы нас освободили, и тогда, возможно, нацисты не успели бы всех истребить. Итак, штурм Буды начался в канун Рождества. Тогда казалось, что Буда будет освобождена в считаные дни. Но Буду так неистово защищали бандиты «Скрещенных стрел», что произошло то, что мы меньше всего считали возможным: Пешт оказался освобожден гораздо раньше, 18 января, а в Буде еще месяц гремели бои. Немногие выжившие евреи обязаны своей жизнью тому, что русские, наконец, достигли Пешта и начали наступление. Если бы штурм закончился раньше, возможно, нас больше осталось бы в живых, потому что было бы меньше времени для нашего уничтожения. Бандиты из партии «Скрещенные стрелы» не останавливались даже во время штурма, и в конце декабря и в первые дни января погибло много невинных людей. Джено и его семья очень рисковали, укрывая нас, ведь, когда евреев находили в христианском доме, христианские семьи предавали смерти вместе с их протеже. Мы сутками дрожали от страха. Когда 24 декабря началось наступление, переправиться в Пешт на следующий день было невозможно, и поэтому ни дети, ни я сама туда не вернулись. Возможно, оно и к лучшему. Ведь так мы остались вместе и пережили все ужасы в компании друг друга. Ты не представляешь, каким кошмаром обернулось это наступление. Сначала отключили электричество. Затем начались бомбардировки, и на город посыпались бомбы. Большую часть времени мы просидели в подвале. И так шесть недель. Мы были заперты, девять человек в этом крошечном убежище. Там было четверо детей, двое моих, двое жены Джено, его сестра, невестка, молодая женщина и я. У нас скоро закончилась вода, и, как только наступало затишье, приходилось