Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион

быстро бежать куда-нибудь поблизости. Тем временем бомбардировки возобновлялись. Это было ужасно. Потом закончились запасы еды. Это было хуже всего, бедные дети страшно голодали. Нам стали подкидывать припасы солдаты, то венгерские, то немецкие. Все это время мы жили в страхе, что кто-нибудь узнает, что мы евреи, но Господь нам помог, и мы дожили до самого конца. А 12 февраля весь город был освобожден. Русские взяли и Буду. Пешт, как я уже говорила, освободили 18 января. Все мосты взорвали в ту ночь, когда немцы перешли в Буду, чтобы оборонять эту часть города. Но их усилия оказались тщетными. Русские их победили и, наконец, все страдания закончились. Не могу описать свои чувства, когда через шесть недель я вышла из подвала свободным человеком и смогла снова стать госпожой Ласло Шомодьи, а не Йоланой Виппнер, за которую я так долго себя выдавала. Я впервые увидела небо, солнце и поняла, что жива, свободна, что я человек, а не загнанное животное. Передо мной открылась страшная картина: повсюду были руины. Одни руины и ничего больше. Грязь, кровь, трупы на улицах, которые несколько недель подряд были уже не улицами, а полем боя. Трупы лошадей и немецких солдат лежали друг на друге в грязи, но мне было все равно. Мы выжили. Мы трое, я и мои дети. И, конечно, Джено и его семья. Слава Богу, худшего мы избежали. Мы обнимались, целовались и не могли насытиться ощущением свободы, которой так долго были лишены. Опасности больше не было. Все осталось в прошлом. Можно было расходиться и начинать жить заново.

К сожалению, нам пришлось пожить у Джено больше месяца, так как мостов не было, а переправляться через реку на лодке было опасно. Но я начала получать кое-какие вести из дома. Я узнала, что с отцом и семьей все в порядке, что мой офис полностью разграблен, а моя квартира, хотя и пострадала от взрыва, все еще на месте, и мне не о чем беспокоиться. Семья терпеливо нас ждала. Для них жизнь в Пеште начиналась заново: нам рассказали, кто выжил, а кто исчез. Только о маме не было никаких новостей, и меня это беспокоило. И лишь накануне того дня, когда я наконец смогла перебраться на другую сторону, Джено сказал, чтобы я ее не искала, так как в декабре ее депортировали. Вот так я и узнала… Понимаешь, что я чувствовала? Она была и твоей матерью, но, пожалуйста, не осуждай меня. Я любила ее больше, и ее потеря причинила мне много боли. И пока я жива, я буду испытывать угрызения совести за то, что, возможно, пожертвовала ее жизнью, чтобы спасти свою. Я ее бросила. Если бы я этого не сделала, мы обе могли бы остаться в живых. Как я узнала позже, из того приюта никого не забирали. Люди либо сбежали, как я, либо остались там, и тех, кто остался, освободили. Разве мог кто-то предвидеть, чем все обернется?

Папа тоже сильно страдал. Кажется, он писал тебе, что скрывался у тети в Пеште. Их схватили бандиты из партии «Скрещенные стрелы» и отвели в один из своих домов, где тетя покончила с собой. Отец спасся чудом, но ты не представляешь, в каком состоянии он был… Когда мы впервые встретились, он так ослабел от голода и побоев, что еще долго не мог встать на ноги. Но прошло время, наступила весна, и «радость жизни» вернулась. Я вернулась к работе. Открыла свой разграбленный магазин, где среди мусора обнаружила несколько ценных вещей, остатки моих огромных запасов. Я начала заново отстраивать мой крошечный бизнес, и я была свободна. Могла ходить где угодно и сколько угодно. Никто не останавливал меня на улицах для проверки, не спрашивал, почему я не ношу желтую звезду. Люди начали забывать об ужасах прошлого. Мы с нетерпением ждали возвращения тех, кто был депортирован. К сожалению, их вернулось очень мало, и никаких новостей о маме мы не получили. Меня огорчало и то, что и о заключенных нам ничего не удалось узнать. Постепенно жизнь вошла в прежнюю колею. К концу мая у нас снова появилось электричество. К июню мы провели на кухню газ. Стали ходить трамваи, погрязший в руинах город постепенно восстанавливали. Только наши сердца никак не могли обрести покой. По улицам бродило столько несчастных людей. Кажется, что пострадали все. У одной пропал без вести муж, у другой родители, у третьей дети. Многие остались совершенно одни. Я благодарю Бога за то, что он спас моих детей и отца. Но мы никогда не примиримся с потерей нашей дорогой мамы. Разве тебя удивляет, мой дорогой, что после всего вышесказанного я прошу тебя (в том, моем, первом письме) помочь нам отсюда уехать? Разве можно быть счастливыми здесь, где каждое здание, каждая улица пропитаны горькими воспоминаниями? Я вынуждена каждый день ходить по улице Татра и думать о том, что бедную маму увезли прямо отсюда на смерть. Я вынуждена смотреть в воды Дуная, ставшие могилой для стольких несчастных, и жить среди убийц, преступников, которые разгуливают на свободе, поскольку лишь немногих из них поймали и казнили. Как это вынести? Стоит ли здесь жить? Стоит ли создавать здесь новое существование лишь для того, чтобы через несколько лет его у меня снова отняли? Уверена, тебя не удивляет, что мне хочется покинуть это место. Уехать в любую точку мира, где нас примут, где я буду честно работать, как и здесь, и где смогу вырастить детей. Меня здесь ничто не держит. Здесь нет даже могилы, на которой я могла бы поплакать. Одному Богу известно, где похоронена моя бедная мать. Я до сих пор не знаю, жив ли мой муж, или он тоже покоится где-то в русской земле. Я ничего не знаю и ни на что не надеюсь, кроме как на то, что с Божьей помощью мне удастся отсюда выбраться. А теперь мне пора заканчивать. Прости меня, мой дорогой, прости, что этот рассказ получился таким долгим. Я многое оставила за скобками. Я могла бы написать вдвое больше. Тем не менее я писала это письмо целый месяц и сделала минимум пять подходов, потому что в моей жизни трудно выделить время для таких занятий. Сейчас почти полночь. Я с ног валюсь от усталости, а утром рано вставать. Я боюсь, что это письмо окажется тяжелым и не дойдет до тебя. Будем надеяться, что оно все же дойдет. В