Далёкие, близкие - Андрей Седых
Волошинские стихи этого периода принадлежали к так называемой ’’поэзии гражданской”, т. е. к тому виду, к которому у нас принято относиться с некоторым предубеждением. Со всех точек зрения это несправедливо, — и с чисто поэтической, и с гражданской. Волошин лирик и символист всегда будет достоянием только ограниченного круга читателей. Но гражданские его стихи и сегодня звучат, как некое мрачное и пророческое вещание. Шестьдесят лет прошло с того времени, как Волошин впервые читал в небольшом кругу свое стихотворение “Святая Русь”, а я и сейчас вижу его, как живого: крепкого коренастого, прочно стоящего на земле, слышу все модуляции его горячего голоса. Читал он это стихотворение немного по старинке, по актерски, — был в нем и “соловьиный посвист” и горечь “последнего раба” и подлинный облик взвихренной Руси, “бездомной, гулящей, хмельной”, перед которой склонялся поэт, “след босой ноги благословляя”...
Часто появлялся он на улицах Феодосии, но уже не в хитоне, а в изрядно потертом бархатном костюме парижских художников и анархистов. Хитону всегда отдавал предпочтение и объяснял:
— Современное платье не только прячет человеческие формы, — оно противоречит им. В складках тоги всегда живет воспоминание о человеческом теле...
Все же, носить тогу на Итальянской улице не решался, — и без того на него все глазели. ’’Когда Волошин появлялся на щербатых феодосийских мостовых в городском костюме: шерстяные чулки, плисовые штаны и бархатная куртка, — писал Осип Мандельштам в ’’Шуме Времени”, — городок охватывало как бы античное умиленье, и купцы выбегали из лавок”.
Это одеяние на другом человеке, на улицах глухой русской провинции, показалось бы диким, но Волошину как-то шло. Он был человеком необыкновенным, одевался и держался тоже необыкновенно. Говорил много, поражая всех своей эрудицией. Но было в нем и нечто другое, что люди знали и ценили в Максимилиане Александровиче: был он человеком необыкновенной доброты и щедро дарил себя всем, кто испытывал в нем нужду. Вечно кого-то устраивал в журналы, за кого-то хлопотал.
В голодные годы делился буквально последним куском хлеба с чужими людьми, которые искали в его доме пристанища, а таких было много. В страшный двадцатый год Волошин нашел на дороге, вблизи Коктебеля, умиравшую сестру милосердия. Привел ее в дом, и она осталась в нем навсегда, и впоследствии стала его женой. Пережила она Максимилиана Александровича на много лет, была верной хранительницей его дома-музея и скончалась, если не ошибаюсь, в 1976 или 1977 году.
Еще до первой мировой войны, литераторы, актеры и художники летом устремлялись в Крым или ехали, без предупреждения, прямо к ’’Максу”. Принимала их мать Волошина, странная женщина, коротко стригшая прямые седоватые волосы и всегда одевавшаяся по-мужски: балахон или кафтан, синие шаровары, козлиные сапожки, и вечная папироса в пожелтевших от никотина пальцах. Все почему-то звали ее Пра, (сокращенное — Прародительница), хотя настоящее имя было Елена Оттобальдовна, — в венах Максимилиана Александровича было много немецкой крови и, может быть оттуда — эта внешность друида и холодные, светло-голубые глаза, — холод их смягчала вечная улыбка на добром лице.
Пра вела довольно сложное хозяйство, кое-как кормила порядочную ораву людей. В Коктебеле и в мирное время ели плохо, — чебуреки у татарина казались нам верхом изысканной гастрономии. Не было даже захудалой лавочки, кое-что привозили из соседней болгарской деревни или из Феодосии, и даже воды своей не было, — ее доставлял в бочке водовоз из далекого источника... Но жили весело и интересно: купались, собирали цветные камешки, совершали восхождения на Карадаг. С вершины его виден был хребет Карагач, скала Иван-разбойник, а в хорошую погоду на юго-западе можно было различить зубцы Ай-Петри. Все в доме Волошина писали стихи и прозу, вели бесконечные споры и Макс руководил дебатами... Пресловутый ’’Зеленый Крокодил”, который потом распевала вся Россия, родился именно в Коктебеле, и ходил он с кусочком одеяла по берегу у дачи Волошина. Помню отрывок из первого, коктебельского варианта: крокодил забрался ночью в башню поэта:
Максимилиан Волошин
Был так переполошен,
Что он и Пра,
Не спали до утра.
Мало встречал я в жизни столь богато одаренных людей, каким был Волошин. Может быть эта чрезмерная одаренность, красочность и вечно мятущаяся душа мешали ему в жизни. Был он прежде и превыше всего — поэтом, но иногда уходил от поэзии в живопись, потом вдруг увлекался теософией, французскими средневековыми мистиками или эллинизмом. Когда в Коктебеле мы рассматривали его киммерийские пейзажи, висевшие в башне, казалось, что вся живопись Волошина проникнута поэзией. Но в своей поэзии он был живописцем, писал широкими, яркими мазками, был в словостроении чрезвычайно красочен и колоритен. Смешение поэтического и живописного дарования дошло у Волошина до того, что одна тема часто служила у него и для картины, и для стиха. Киммерийские пейзажи он переносил на полотно, о киммерийских же сумерках писал удивительные стихи.
В последние годы своей жизни он редко выезжал из Коктебеля, только раз, кажется, побывал в Петербурге и в Москве. Времена переменились: теперь внешность его уже сравнивали не с Зевсом, а с Карлом Марксом. Родион Березов в своих воспоминаниях о Коктебеле рассказал забавный эпизод, происшедший с Максом на московской улице. ’’Поблизости стояла группа красноармейцев. Увидев человека с седеющей шевелюрой и с большой бородой, чем-то похожего на Карла Маркса, удивленные красноармейцы стали толкать друг друга:
— Ребята, глядите, Карл Маркс!
В этот момент они забыли обо всем, что успели усвоить на политзанятиях: и то, что Маркс давным-давно умер, и что жил он не в России и по-русски не умел говорить. Преисполненные трепета и уважения, они подошли к поэту, отдали ему честь и отрапортовали:
— Товарищ Карл Маркс! Да здравствует марксизм, который мы изучаем на уроках политграмоты!
Поэт не стал их разочаровывать и с улыбкой поощрил:
— Учите, учите, ребятки!”
Эпизод этот позже, с разрешения Волошина, использовал в своей пьесе ’’Любовь Яровая” драматург Тренев.
Волошина пощадили, простили даже его ’’Матроса”, — заступился Луначарский, приятель по парижским временам. Но изолировали, не печатали, окружили стеной молчания.
Мои уста замкнуты. Пусть:
Почетней быть твердимым наизусть
И списываться тайно и украдкой,
При жизни быть не книгой, а тетрадкой.
В тетрадки его стихи переписывали бесчисленные гости, приезжавшие к Волошину в летние месяцы в Коктебель. Чтобы избавиться от преследований и от
