Серые кардиналы советской эпохи - Валерий Владимирович Пирогов

тоже много нафантазировано — этакое пьющее кровь чудовище! Думаю, что тут сыграли роль его очки — они производили на многих жутковатое впечатление.

Зная его деловые качества и фанатичную преданность партии, я видел в нем своего преемника. После Победы я обратил внимание, что здоровье мое пошатнулось — появились головокружения, ночью я стал часто задыхаться, появились сильные боли в затылке. Наверное, сказалось перенапряжение нервное и физическое, ведь мне приходилось работать сутками без отдыха. Жаловаться я не привык, но Лаврентий знал обо всех моих недомоганиях больше, чем врачи.

После одного очень откровенного разговора, в котором он изложил мне свое видение мироустройства, я понял, что Берию ни при каких условиях к высшей партийной и государственной власти допускать нельзя! Не надо было ему это говорить, но я не сдержался. А потом стало ясно, что долго ждать моей смерти он не станет. Лаврентий мечтал не просто о власти, он желал власти абсолютной. И уже претворял свои планы в жизнь — он устранял тех, кто реально мог ему помешать, обвиняя их в предательстве и шпионаже. Фактически он уже оттеснял и меня от власти, а у меня уже не было сил с ним бороться. В последний год у меня вообще было мало реальной власти. Что, не знали?

Никита Хрущев. Ничтожество, которое переросло в чудовище. Я даже сначала вообще не воспринимал его всерьез, настолько он был всегда труслив и угодлив. Но он был очень исполнительным. Дав ему какое-нибудь поручение, я был спокоен — Никита все сделает в лучшем виде. Особенно хорошо он проявил себя в «украинском вопросе», за что и получил правительственную награду.

Скажу честно, мы всегда опасались русского национализма. С любым другим мы легко справлялись, но русский нас бы задушил! Поэтому русский народ предполагалось поделить на части и постепенно растворить в культуре национальных республик. Ленинская идея, которую развил Луначарский и первым начал претворять в жизнь именно Хрущев в УССР.

К счастью, мы не успели ее полностью реализовать, и я до сих пор удивлен, что этот полуразгромленный народ стал воевать за советскую власть! Хотя у русских обостренное чувство родины — скорее всего, они воевали бы в любом случае.

Хрущев также хорошо разбирался в военном деле и всегда давал правильные советы. Особой образованности у него не было, но мы почти все были такими же. Когда произошла эта скверная история с его сыном, я на уступки не пошел — это был бы очень дурной пример. Но, привыкнув видеть в нем только послушного трудягу, я пропустил момент, когда он изменился. В нем появилась какая-то уверенность, жесткость, непримиримость. Он стал чаще выступать с докладами или просто высказывать свое мнение, причем в довольно резкой форме. Мне это понравилось, и я стал ближе с ним общаться. Меня предупреждали, что Хрущев меня ненавидит, но что он мог мне сделать тогда?

Да, он мне отомстил — разоблачение «культа личности» прозвучало громко, но мало кто ему по-настоящему поверил, партийцы просто приспособились к «новой метле». И скинули его при первой возможности.

Теперь о Крыме. У партии никогда не было планов передачи Крыма в УССР — это хрущевская самодеятельность. Я пытался понять, зачем он это сделал — ведь в этом не было никакой необходимости. Но потом я кое-что вспомнил. Когда Ялтинская конференция уже заканчивалась, мне поступило неожиданное предложение. Оно было неофициальным и неправдоподобным, поэтому я отнесся к нему как к веселой шутке. Меня спросили, как я отнесся бы к обмену Крыма на контроль СССР над проливами Босфор и Дарданеллы. Это меня развеселило, и разговор на эту тему больше не возникал. А может, и Никите позже предлагалось нечто подобное? Это мои предположения, и их не стоит принимать всерьез.

Но все же я Хрущеву очень благодарен — за то, что мое тело было вынесено из Мавзолея и по-человечески захоронено! Он-то думал, что унижает меня, уничтожает память обо мне… Сейчас, когда я оказываюсь в Мавзолее и вижу то, что осталось от Ленина, когда я наблюдаю, как рассматривают это тело посетители, слышу, как они обсуждают его, то, честное слово, радуюсь, что я не лежу там рядом!!!

Лучший способ уничтожить человека и память о его делах — это превратить его мертвое тело в музейный экспонат и выставить на всеобщее обозрение. И на общее посмешище! Так что Ленина уже и нет, а я есть и буду! Когда меня провожали в последний путь, миллионы людей по всему миру плакали, и я сам видел, что эти слезы были искренними. Разве так плачут о «тиране и палаче»? Нет, так плачут только о потере самого любимого человека. Это вам наука!

Так убили меня или нет? Ночью у меня произошел сильный приступ, который еще и отнял у меня возможность говорить. По-моему, врачи так и не разобрались, что произошло, а я уже не мог рассказать сам. Поэтому расскажу сейчас — может быть, найдется настоящий специалист и поставит правильный диагноз.

Ночью вдруг резко сдавило грудь изнутри. Легкие перестали раздуваться, а превратились в жесткий, негнущийся, раскаленный лист железа. Рот раскрываю, а вздохнуть не могу — боль страшная, дикая! Потом немного отпустило, но боль перешла в сердце. Я попытался встать и добраться до стакана с водой, но упал и больше не мог подняться. Потом как взрыв гранаты в голове.

Не могу сказать, сколько времени я пролежал на полу — никто не приходил. Потом стали заглядывать люди, но сразу убегали. Знаю, что это не врачи — никто даже близко не подошел. А потом пришел Поскребышев, затем Лаврентий. Он наклонился надо мной и долго меня разглядывал, потрогал руки, посмотрел в глаза. Улыбнулся и ушел. Врачи появились не скоро. Или мне это только показалось… И как вы думаете — сам я умер или меня убили?!!

Я передал вам великую страну, такую, какой она никогда не была. И где она теперь, после ваших стараний? И вы же меня называете чудовищем, убийцей, палачом… А вы тогда КТО?»

Вот и все… Дух Сталина вдруг резко прервал монолог и ушел. Чувствовалось, что он очень устал, расстроен и даже взвинчен. Жаль, что он не разрешил мне задавать вопросы, а их-то у меня скопилось очень много. Мне показалось, что он все-таки не был честен до конца. Как-нибудь попробую еще раз с ним поговорить, но уже в виде беседы, а не монолога.

Многое для меня оказалось новым. Не события, конечно, а его видение этих событий